Ни зги

Потому что фонари побиты или выключен рубильник,
Потому что небо заварено круто, словно цикорий.
Мы стоим с тобой в кромешной липкой, непроглядной глине,
Где ни очерка, ни вздоха, ни черта, ни Бога, ни зги.

Это город-фонарщик ослеп и забыл про свои обиды,
Провалились пролеты арок, и мосты развели навеки.
Мы друг друга ищем на ощупь, как слепые блуждают ночью,
Натыкаясь лбами на стены, на чужие календари.

Ни огня из-под век, ни просвета, ни жеста, ни даже звука,
Только варево тьмы, закипающей в банке консервной.
Это - не вера, не страх. Это просто великая скука
По чему-то такому, чему и названья нет, наверное.

И когда говорят: «Посмотри, там забрезжило, кажется, где-то», –
Я не верю. Я знаю, что это – обманка, игра хрусталя.
Потому что у тьмы этой нет и не будет обратного света.
Потому что теперь мы и есть этот сумрак, вода и земля.

И отрадно лишь то, что в такой абсолютной, слепой круговерти,
Где ни зги, ни лица, ни строки, ни чернил, ни креста,
Мы с тобой, наконец-то, избавлены даже от мысли о смерти.
И от жизни, пожалуй, тоже. И это – не пустота.

Это так, вещество. Густота. Тишина. Ни тоска, ни тревога.
Мы стояли вдвоем. На каком перекрестке – уже не прочесть.
Но, наверное, в этом и кроется главная суть эпилога:
Не увидеть – не значит не быть. И не в том, чтобы видеть, ты есть.