Утреннее Арпеджио на Квавесине

Над Музыкальным прудом ещё висел густой, молочно-белый туман. Всё вокруг спало: камыши не шелестели, вода была гладкой, как зеркало, и только редкие стрекозы сонно сидели на листьях кувшинок, ожидая первого тепла.
Но вот, край неба окрасился в нежно-розовый цвет. Солнце, великий дирижёр дня, готовилось взмахнуть своей золотой палочкой. И именно в этот момент, рассекая туман широкими крыльями, на берег опустился он — Маэстро Ориоле Хэрон Крейн.
Это был не просто журавль. Ориоле был хранителем музыкальных традиций пруда. На его длинной шее красовался накрахмаленный кружевной жабо, а на голове возвышался пышный напудренный парик, точь-в-точь как у великого Иоганна Себастьяна Баха. Его строгий камзол цвета старинной бронзы не имел ни единой складочки, несмотря на долгий перелёт.
Маэстро важно зашагал к самому удивительному инструменту на всём побережье. У самой воды, на мшистых корягах, стоял Квавесин. Издалека он напоминал старинный клавесин, искусно сделанный из полированного морёного дуба и тростника. Но если подойти поближе, становилось ясно, что у него нет ни струн, ни обычных клавиш. Вместо них внутри корпуса виднелись ряды крошечных, мягких подушечек из речного мха.
Ориоле Хэрон Крейн подошёл к инструменту, поправил манжеты и достал тонкую ивовую дирижёрскую палочку. — Щёлк! — громко клацнул он клювом. — Тук-тук-тук! — постучал он палочкой по лакированной крышке Квавесина.
Это был знак. Сигнал к пробуждению.
В ту же секунду сонная тишина пруда взорвалась радостным многоголосьем. — Ква-а-а! Бре-ке-кекс! Ур-р-р-ква! — послышалось со всех сторон.
Из-под широких листьев кувшинок, из густых зарослей осоки, с мокрых прибрежных камней к Квавесину устремились музыканты. Это были лягушки. Сотни лягушек! Они плыли брассом, совершали невероятные прыжки с берега и смешно шлёпали лапками по мелководью.
Подлетев к инструменту, пучеглазые артисты не устраивали давку. О нет! Здесь царила строгая дисциплина. Они ловко запрыгивали внутрь Квавесина и рассаживались на моховые подушечки в строго определённом порядке.
Слева усаживались крупные, солидные зелёные лягушки — это были басы и баритоны, отвечающие за низкие ноты. Справа, чередуясь через одну, занимали места миниатюрные, юркие красные лягушки — тенора и сопрано, мастера высоких трелей. Через минуту Квавесин был «заряжен». Клавиатура из живых, блестящих от росы спинок была готова. Лягушки замерли, раздув щёки от важности момента, и уставились на Маэстро.
Ориоле Хэрон Крейн грациозно присел на высокий плетёный стульчик. Он поднял палочку, выдержал театральную паузу, пока первый луч солнца не коснулся крышки инструмента, и начал играть.
Это было невероятное зрелище. Маэстро не нажимал на клавиши. Он с невероятной скоростью и точностью касался кончиком палочки (а иногда и кончиком клюва, для особо сложных пассажей) макушек сидящих лягушек.
— Ква! — отозвалась зелёная лягушка-«До». — Кви-и! — тут же подхватила красная лягушка-«Ми».
Ориоле играл утреннее арпеджио. Его палочка порхала над лягушачьими головами, словно колибри. Лягушки, чувствуя прикосновение, издавали звук нужной высоты и громкости. Они так старались, что их кваканье сливалось не в болотный шум, а в сложную, полифоническую мелодию, достойную самого Баха.
Это была музыка пробуждающейся жизни. Низкие «ква» звучали как основательные корни дубов, а высокие «кви» звенели, как капли росы, падающие с листа на лист.
Обитатели пруда начали просыпаться. Из воды высунули головы рыбы в маленьких париках (те самые караси и окуни, что слушали вчера воробьёв), на камыши уселись стрекозы, замерев от восторга. Даже старый сом на дне перестал ворчать и прислушался к удивительной фуге.
Солнце поднималось всё выше, туман рассеивался, а над прудом плыла волшебная музыка Квавесина, возвещая начало нового, прекрасного дня.


Визит Мадам Воль-ратуры

Утреннее арпеджио Баха лилось над прудом, стройное и размеренное, как сама природа. Зелёные и красные лягушки в Квавесине работали слаженно, выпучивая глаза точно в такт взмахам ивовой палочки. Казалось, ничто не может нарушить эту гармонию.
Но вдруг, со стороны старой запруды, раздвигая стебли рогоза, показалось нечто необычное. Это был не просто пловец, это была процессия. На огромном листе кувшинки, который толкали два усатых жука-плавунца, восседала она.
Водяная крыса. Но какая! На ней было пурпурное бархатное платье с кринолином, сшитое, казалось, из лепестков самых тёмных ирисов. На шее сверкало ожерелье из отборных капель росы, а на голове возвышался парик, по пышности затмевающий даже парик самого Маэстро Ориоле. В лапке она сжимала крошечный веер из стрекозиного крыла.
Это была Мадам Воль-ратура, известная на всё болото оперная прима.
Её «плот» причалил прямо к Квавесину. Мадам Воль-ратура грациозно сошла на берег, обмахнулась веером и, не обращая внимания на ошарашенных рыб в париках, обратилась к журавлю.
— Маэстро! — её голос был требовательным и звонким. — Бах с утра — это прекрасно, но слишком... приземлённо для моего сегодняшнего настроения. Душа требует страсти! Драмы! Высот!
Ориоле Хэрон Крейн замер с поднятой палочкой. Лягушка-«Соль», не дождавшись удара, тихонько икнула.
— Я желаю исполнить Арию Царицы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта! — объявила Дива и приняла драматическую позу. — Сейчас же!
По пруду пронёсся шёпот. Рыбы в париках переглянулись. Это было сложнейшее произведение! Оно требовало невероятной скорости и запредельно высоких нот.
Ориоле Хэрон Крейн медленно опустил палочку. Его высокий лоб под париком наморщился. Клюв слегка приоткрылся в задумчивости. Он начал мысленно перебирать партитуры в своей голове, вспоминая бешеный темп и те самые, легендарные высокие «Фа» второй октавы, которые так трудно взять.
Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на правую часть Квавесина, где сидели самые маленькие красные лягушки-сопрано. Справятся ли? Лягушки, почувствовав важность момента, надулись так, что стали похожи на готовые лопнуть ягоды клюквы.
Наконец, в глазах Маэстро блеснула решимость. Он вспомнил!
Ориоле резко выпрямился, стряхнул невидимую пылинку с кружевного жабо и сделал широкий, властный взмах палочкой: «Приготовиться!».
И музыка грянула.
Это было уже не размеренное кваканье. Палочка Ориоле превратилась в размытое пятно. Она металась над правым краем Квавесина с невероятной скоростью. Кви-кви-кви-кви-кви! — заходились в бешеном стаккато красные лягушки, их голоса сливались в единый вибрирующий поток звука.
Мадам Воль-ратура, мгновенно войдя в образ мстительной Царицы, набрала полную грудь воздуха и запела.
Её голос, неожиданно мощный для такого небольшого зверька, взвился над водой. Это было настоящее колоратурное сопрано — чистое, пронзительное, звенящее, как натянутая струна. Она с лёгкостью взлетала на самые вершины нотного стана, туда, где, казалось, не может звучать ни одно живое существо на болоте.
Знаменитые пассажи Арии, быстрые и отрывистые, вылетали из её горла с пугающей точностью, идеально попадая в лягушачий аккомпанемент Маэстро Ориоле.

Der H;lle Rache kocht in meinem Herzen,
Tod und Verzweiflung,
Tod und Verzweiflung flammet um mich her!

Эффект был ошеломляющим. Утренний туман, казалось, испуганно отпрянул к берегам. Старые плакучие ивы, которые обычно шелестели листвой при малейшем дуновении, замерли. Сам ветер перестал дышать, боясь заглушить эти хрустальные, невероятно высокие ноты, разносящиеся над зеркальной гладью Музыкального пруда.

Последние ноты арии еще дрожали в утреннем воздухе, когда над Музыкальным прудом разразилась настоящая буря восторгов. Караси и окуни в своих напудренных париках так неистово хлопали плавниками по воде, что по зеркальной глади пошли круги. Старый дятел, вцепившийся в кору дуба, выбивал клювом такую восторженную дробь, что щепки летели во все стороны, как конфетти. Птицы всех мастей хлопали крыльями, создавая теплый ветерок, который приятно шевелил кружева на жабо артистов.
Мадам Воль-ратура, величественно и благосклонно кивнув публике, раскрыла свой веер. Ее кувшинка медленно отчалила от берега, подталкиваемая верными жуками-плавунцами. Дива уплывала в туман, чувствуя себя истинной королевой этого утра.
Маэстро Ориоле Хэрон Крейн, совершенно ошарашенный таким накалом страстей, тяжело опустился на свой плетеный стульчик. Он достал из кармана камзола тончайший шелковый платок и осторожно промакнул вспотевший под париком лоб. Дирижерская палочка в его лапе слегка дрожала — даже для опытного журавля-композитора такой уровень исполнения был настоящим потрясением.

И тут, нарушая наступившую тишину, с высокой ветки дуба эффектно спикировала троица воробьев. Они приземлились точно на полянку перед Квавесином. На них были крошечные, идеально подогнанные камзолы небесно-голубого цвета и белоснежные парики с буклями, которые ничуть не мешали им в полете.
Двое воробьев бережно держали свои Чирикпки — инструменты настолько изящные, что их корпуса, казалось, были сделаны из скорлупы редких лесных орехов. Третий воробей, самый серьезный, с трудом, но очень гордо притащил Виолончирикель. Этот инструмент басовито гудел, даже когда его просто переставляли с места на место.
Они синхронно и почтительно поклонились Ориоле. — Маэстро, — чирикнул один из них, — позвольте нам добавить немного летней грозы в это ясное утро. Мы подготовили «Шторм» Антонио Вивальди.
Ориоле Хэрон Крейн, мгновенно забыв об усталости, просиял. Он обожал итальянскую страсть! — О, юные таланты! — воскликнул он, делая широкий жест крылом. — Пруд во внимании!
Воробьи заняли свои позиции. Те двое, что были со скрипками, вскинули свои Чирикпки к подбородкам. Третий обхватил лапками гриф Виолончирикели. Они обменялись быстрыми взглядами, проверяя готовность по партитуре, разложенной на большом листе лопуха.
И... началось!
С первого же такта тишина пруда была разорвана в клочья. Это не было просто пение птиц — это была яростная, стремительная стихия. Смычки летали над струнами так быстро, что превратились в прозрачные тени. Виолончирикель выдавала такие глубокие, рокочущие низы, что вода в пруду начала мелко вибрировать, пугая лягушек внутри Квавесина.
Воробьи играли «Шторм» с такой энергией, будто от этого зависела судьба всего леса. Они подпрыгивали в такт музыке, их парики забавно подпрыгивали, но ни одна нота не была потеряна. Музыка была настолько мощной и точной, что казалось, будто само солнце на мгновение замерло в небе, пораженное этим крошечным, но великим оркестром.
Ветер в кронах ив действительно затих, боясь помешать бешеному ритму. Все обитатели пруда — от окуней до стрекоз — замерли, завороженные тем, как в маленьких тельцах воробьев может умещаться такая огромная, грозовая музыка.
И тут, в самый разгар музыкальной бури, когда смычки летали, как молнии, раздался резкий, звонкий звук — «Тр-р-рынь!»
Одна из струн на Чирикпке первого воробья не выдержала накала страстей и лопнула, закрутившись в спираль. Зрители на берегу ахнули,  даже тётушка щука высунула свою голову ы чепце из воды от испуга. Казалось, концерт сорван.
Но маленький скрипач даже не моргнул. В его глазах вспыхнул азарт, достойный самого Никколо Паганини. Он лишь на мгновение перехватил инструмент поудобнее и, перейдя на оставшиеся две струны, заиграл ещё яростнее. Теперь его Чирикпка выдавала такие невероятные высокие пассажи и двойные ноты, что казалось, будто за него играет целый ансамбль невидимых эльфов.

Виртуозный финал

Музыка стала настолько плотной и осязаемой, что воздух над прудом начал вибрировать.Второй воробей в такт коллеге усилил нажим, создавая гармоническую опору.Виолончирикель выдавала такой глубокий рокот, что по воде пошла мелкая рябь, словно от настоящего ливня.Лягушки в Квавесине замерли, боясь даже вздохнуть, чтобы не сбить этот безумный ритм.Солнце тем временем неумолимо поднималось к зениту. Золотые лучи пронизывали воду насквозь, превращая каждую чешуйку на рыбах в драгоценный камень. Близилось время обеда — пора, когда обычно пруд наполняется шумом охоты и суетой, — но сегодня всё было иначе.
Остановившееся мгновение
Время в Музыкальном пруду словно запуталось в воробьиных струнах и остановилось.
Никто не чувствовал голода, никто не спешил по делам. Стрекозы зависли в воздухе неподвижными вертолётиками, аисты на дальнем берегу забыли, что собирались ловить рыбу, и даже кувшинки раскрылись шире обычного, стараясь поймать каждый звук.
Когда прозвучал последний, торжествующий аккорд, наступила тишина, которая была громче любой музыки. Воробьи, тяжело дыша, опустили свои инструменты. Маленький «Паганини» со сломанной струной стоял, победно вскинув голову, а его напудренный парик слегка съехал набок.
Маэстро Ориоле Хэрон Крейн медленно встал со своего стульчика и, впервые за много лет, вместо дирижёрской палочки поднял крыло для самого искреннего и долгого приветствия, которое когда-либо видел этот берег.

«Полёт шмеля» из глубины

Гром аплодисментов, которыми наградили воробьиное трио, был настолько силён, что его вибрации достигли самого илистого дна Музыкального пруда. Там, в глубокой яме под корягой, дремал патриарх этих вод — Дедушка Сом.
Разбуженный музыкальным сотрясением, он недовольно заворчал, выпустив цепочку крупных пузырей. Ему ничего не оставалось, как подняться наверх и выяснить, что за шум нарушает его утренний покой.
Поверхность воды в центре пруда вдруг забурлила, пошла крупными волнами, и из глубины медленно, словно всплывающая подводная лодка, показалась огромная, замшелая голова Дедушки Сома. Вода стекала с его широкой спины, покрытой древним илом.
Обитатели берега почтительно затихли. Даже Мадам Воль-ратура приказала своим жукам притормозить кувшинку.
Дедушка Сом медленно открыл глаза, подслеповато щурясь от яркого солнца. Он пошевелил своими окладистыми, длиннющими усами, в которых запуталось несколько водорослей. Затем, с важностью старого профессора, он достал откуда-то из складок кожи маленькое, запотевшее пенсне и водрузил его на свой широкий нос.
Убедившись, что публика достойна его внимания, Сом порылся плавником в глубоком кармане своего невидимого, но явно существующего подводного сюртука. На свет была извлечена простая, потемневшая от времени тростниковая флейта.
Сом несколько раз громко почмокал толстыми губами, примеряясь к инструменту. Он сделал глубокий вдох, раздув жабры, и...
Без всякой подготовки, без единой фальшивой ноты, из простой тростниковой дудочки вырвался неистовый, вибрирующий, невероятно быстрый поток звуков. Это был легендарный «Полёт шмеля» Римского-Корсакова!
Музыка была настолько стремительной, что казалось, будто флейта раскалилась. Толстые пальцы-плавники Дедушки Сома бегали по отверстиям инструмента с непостижимой скоростью. Это было не просто исполнение — это была настоящая звуковая имитация гигантского, разъярённого шмеля.
Эффект был мгновенным. Музыкальный пруд превратился в гигантский магнит для всех жужжащих окрестностей.
Со всех лугов, из всех цветочных чашечек начали слетаться насекомые. Прибыли деловитые пчёлы-труженицы в полосатых передниках. Прилетели вальяжные, пушистые трутни-бездельники. И, конечно же, примчались суровые, басовито гудящие полевые шмели — главные ценители этой мелодии.
Они облепили всё вокруг. Камыши гнулись под их тяжестью, кусты калины стали чёрно-жёлтыми от количества зрителей, ветки деревьев вибрировали. Тысячи крылышек начали пожужживать в такт бешеному ритму Дедушки Сома, создавая живой, гудящий аккомпанемент.
Пчёлы были в таком восторге, что забыли о своей работе. Они слушали, разинув рты, и из их полнёхоньких ведёрок, которые они несли в ульи, начали капать драгоценные капли утреннего нектара.
— Кап! Кап! Кап! — янтарный дождь из чистейшего мёда пролился в прибрежную траву.
Но этот мёд не пропал даром. В траве тут же засуетились пронырливые рыжие муравьи. Они не были фанатами классической музыки, зато были отличными хозяйственниками. Муравьи ловко подхватывали янтарные капли, которые были размером с их головы, и, выстроившись в ровную цепочку, деловито понесли сладкую добычу в свой муравейник, к королеве, пока остальные слушали великого подводного виртуоза.
Это был поистине царский подарок! Когда первая капля густого, ароматного мёда коснулась усиков Муравьиной Королевы, она замерла. Этот вкус не был просто сладким — он был наполнен эссенцией луговых трав, шёпотом утреннего ветра и сиянием солнца, которое шмели так бережно собрали в свои ведёрки.
В её глазах-фасетах отразились золотые блики. Королева, которая обычно была строгой и деловитой, вдруг почувствовала, что её сердце бьётся в ритме той самой музыки, что доносилась с поверхности пруда. Она не могла просто промолчать.

Песнь Королевы: «Золотая симфония подземного царства»

Муравьиная Королева решила не просто петь, а превратить весь муравейник в гигантский музыкальный инструмент. Она встала в центре главного тронного зала, где стены были выложены идеально гладкой хвоей, и начала легонько вибрировать своими прозрачными, почти хрустальными крыльями, которые она обычно держала сложенными.
Этот звук был похож на звучание самой изысканной барочной лютни, но с каким-то волшебным, «эльфийским» оттенком.Что же она исполнила?Это была вариация на тему «Арии» Баха (Air on the G String), но адаптированная под муравьиный лад. Она назвала её — «Менуэт Золотой Капли»
Мелодия, плавная, как стекающий мёд, с высокими, чистыми нотами, которые переливались, словно солнечные зайчики на воде.Тысячи муравьев-солдат начали синхронно постукивать лапками по сухим веточкам в переходах муравейника, создавая глубокий, бархатный ритм, похожий на удары крошечных литавр. Звук резонировал по всем тоннелям, и через вентиляционные отверстия муравейника эта мелодия начала струиться наружу, вплетаясь в «Полёт шмеля» Дедушки Сома.

Королева пела о том, что даже в самом глубоком подземелье есть место для солнечного света, если у тебя в сердце живёт музыка. Музыка  и капля доброго мёда.