Музыкальный пруд

Утреннее Арпеджио на Квавесине

Над Музыкальным прудом лежал густой, молочно-белый туман — такой плотный, что казалось, можно было зачерпнуть его горстью. Камыши не шелестели. Вода застыла, как старое зеркало, тёмное и безмолвное. Лишь редкие стрекозы дремали на листьях кувшинок, сложив крылья, — ждали тепла.
Но вот краешек неба вспыхнул нежно-розовым. Солнце, великий дирижёр дня, занесло свою золотую палочку над горизонтом. И в этот самый миг, рассекая туман широкими крыльями, на берег опустился он — Маэстро Ориоле Хэрон Крейн.
Это был не просто журавль. Ориоле был хранителем музыкальных традиций пруда, а облик его не оставлял в том ни малейшего сомнения. На длинной шее красовался накрахмаленный кружевной жабо. На голове возвышался пышный напудренный парик — точь-в-точь как у великого Иоганна Себастьяна Баха. Строгий камзол цвета старинной бронзы не имел ни единой складки, словно Маэстро вышел не из ночного перелёта, а прямо из концертного зала.
Важно зашагав по берегу, он направился к самому удивительному инструменту на всём побережье. У самой воды, на мшистых корягах, стоял Квавесин. Издалека он смахивал на старинный клавесин — полированный морёный дуб, резные бока, лакированная крышка. Но вблизи всё оказывалось иначе: ни струн, ни клавишей. Вместо них внутри корпуса виднелись ряды крохотных, мягких подушечек из речного мха.
Ориоле подошёл к инструменту, поправил манжеты и извлёк из рукава тонкую ивовую дирижёрскую палочку.
— Щёлк! — громко клацнул он клювом. — Тук-тук-тук! — постучал палочкой по лакированной крышке.
Это был знак. Сигнал к пробуждению.
В ту же секунду сонная тишина взорвалась радостным многоголосьем. «Ква-а-а! Бре-ке-кекс! Ур-р-р-ква!» — понеслось со всех сторон разом. Из-под широких листьев кувшинок, из гущи осоки, с мокрых прибрежных камней к Квавесину устремились музыканты. Лягушки. Сотни лягушек. Они плыли брассом, совершали невероятные прыжки с берега и весело шлёпали лапками по мелководью — но без толчеи, без суеты. Здесь царила строгая дисциплина.
Ловко запрыгнув внутрь инструмента, пучеглазые артисты рассаживались на моховые подушечки в раз и навсегда установленном порядке. Слева — крупные, солидные зелёные лягушки, басы и баритоны, хранители низких нот. Справа, чередуясь через одну, — миниатюрные, юркие красные лягушки, тенора и сопрано, мастера высоких трелей. Через минуту Квавесин был «заряжен»: живая клавиатура из блестящих от росы спинок замерла, раздув щёки, и уставилась на Маэстро.
Ориоле грациозно опустился на высокий плетёный стульчик. Поднял палочку. Выдержал театральную паузу — ровно до того мгновения, когда первый луч солнца коснулся крышки инструмента.
И начал играть.
Это было невероятное зрелище. Маэстро не нажимал на клавиши — он с немыслимой скоростью касался кончиком палочки (а в особо сложных пассажах — и самим клювом) макушек сидящих лягушек. «Ква!» — отзывалась зелёная лягушка-«До». «Кви-и!» — тут же подхватывала красная лягушка-«Ми».
Палочка порхала над лягушачьими головами, как колибри над цветком. И кваканье сливалось не в болотный гомон, а в сложную, полифоническую мелодию, достойную самого Баха. Низкие «ква» звучали, как основательные корни старых дубов. Высокие «кви» звенели, как капли росы, падающие с листа на лист.
Обитатели пруда просыпались один за другим. Из воды высовывали головы рыбы в маленьких напудренных париках. На камыши садились стрекозы и замирали от восторга. Даже старый сом на дне перестал ворчать и прислушался к удивительной фуге.
Солнце поднималось всё выше. Туман нехотя отступал к берегам. А над прудом плыла волшебная музыка Квавесина, возвещая начало нового, прекрасного дня.

Визит Мадам Воль-ратуры

Утреннее арпеджио Баха лилось над прудом — стройное, размеренное, как само дыхание природы. Зелёные и красные лягушки в Квавесине работали слаженно, выпучивая глаза точно в такт взмахам ивовой палочки. Казалось, ничто не сможет нарушить эту хрупкую гармонию.
Но со стороны старой запруды раздался шорох. Стебли рогоза раздвинулись, и на воде показалась процессия. На огромном листе кувшинки, который толкали два деловитых жука-плавунца, восседала она.
Водяная крыса. Но какая! Пурпурное бархатное платье с кринолином, сшитое, казалось, из лепестков самых тёмных ирисов. На шее — ожерелье из отборных капель росы. На голове — парик такой пышности, что даже Маэстро Ориоле мог бы позавидовать. В лапке — крошечный веер из стрекозиного крыла.
Мадам Воль-ратура, известная на всё болото оперная прима, прибыла с визитом.
Её «плот» причалил прямо к Квавесину. Мадам грациозно сошла на берег, обмахнулась веером и, не удостоив взглядом ошарашенных рыб в париках, обратилась к журавлю:
— Маэстро! Бах с утра — это прекрасно, но слишком... приземлённо для моего сегодняшнего настроения. Душа требует страсти! Драмы! Высот!
Ориоле Хэрон Крейн замер с поднятой палочкой. Лягушка-«Соль», не дождавшись удара, тихонько икнула.
— Я желаю исполнить Арию Царицы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта! — объявила Дива и приняла драматическую позу. — Немедленно!
По пруду пронёсся шёпот. Рыбы в париках переглянулись. Это было сложнейшее произведение в репертуаре — бешеный темп, запредельно высокие ноты, легендарные «Фа» второй октавы, которые даже бывалых певцов бросали в пот.
Ориоле медленно опустил палочку. Высокий лоб под париком наморщился. Клюв приоткрылся в задумчивости. Он мысленно пролистывал партитуру, перебирая пассажи. Потом бросил быстрый, оценивающий взгляд на правую часть Квавесина, где сидели самые маленькие красные лягушки-сопрано. Справятся ли? Те, почуяв важность момента, надулись так, что стали похожи на готовые лопнуть ягоды клюквы.
В глазах Маэстро блеснула решимость. Он выпрямился, стряхнул с жабо невидимую пылинку и сделал широкий, властный взмах палочкой: «Приготовиться!».
И музыка грянула.
Это было уже не размеренное кваканье. Палочка Ориоле превратилась в размытое пятно, мечущееся над правым краем Квавесина. «Кви-кви-кви-кви-кви!» — заходились в бешеном стаккато красные лягушки, их голоса сливались в единый вибрирующий поток.
Мадам Воль-ратура мгновенно вошла в образ. Набрала полную грудь воздуха — и запела. Её голос, неожиданно мощный для такого небольшого зверька, взвился над прудом настоящим колоратурным сопрано: чистым, пронзительным, звенящим, как туго натянутая струна. Она взлетала на самые вершины нотного стана — туда, где, казалось, не может звучать ни одно живое существо на болоте.

Der H;lle Rache kocht in meinem Herzen,
Tod und Verzweiflung flammet um mich her!

Эффект был ошеломляющим. Утренний туман испуганно отпрянул к берегам. Старые плакучие ивы замерли, забыв шелестеть. Сам ветер перестал дышать — боялся заглушить хрустальные, невозможно высокие ноты, которые неслись над зеркальной гладью пруда.
Когда последние звуки арии растворились в воздухе, тишина взорвалась овациями. Караси и окуни в напудренных париках так неистово хлопали плавниками по воде, что по всему пруду пошли круги. Старый дятел на дубе выбивал клювом восторженную дробь, и щепки летели во все стороны, как конфетти. Птицы хлопали крыльями, поднимая тёплый ветер, который ласково шевелил кружева на жабо артистов.
Мадам Воль-ратура величественно кивнула публике и раскрыла веер. Её кувшинка медленно отчалила от берега, подталкиваемая верными жуками-плавунцами. Дива уплывала в туман — истинная королева этого утра.
Маэстро Ориоле, совершенно ошарашенный таким накалом страстей, тяжело опустился на свой плетёный стульчик. Достал из кармана камзола тончайший шёлковый платок и осторожно промокнул вспотевший под париком лоб. Дирижёрская палочка в его лапе слегка дрожала — даже для опытного журавля такое исполнение было потрясением.
И тут с высокой ветки дуба эффектно спикировала троица воробьёв.
Они приземлились точно на полянку перед Квавесином. На каждом — крошечный, идеально подогнанный камзол небесно-голубого цвета и белоснежный парик с буклями, который, впрочем, ничуть не мешал полёту. Двое держали Чирикпки — изящные инструменты, чьи корпуса казались выточенными из скорлупы редких лесных орехов. Третий, самый серьёзный, с трудом, но с явной гордостью волок Виолончирикель — инструмент, который басовито гудел уже от одного перемещения с места на место.
Все трое синхронно и почтительно поклонились Ориоле.
— Маэстро, — чирикнул один из них, — позвольте добавить немного летней грозы в это ясное утро. Мы подготовили «Шторм» Антонио Вивальди.
Ориоле, мгновенно забыв об усталости, просиял.
— О, юные таланты! — воскликнул он, делая широкий жест крылом. — Пруд во внимании!

Виртуозный финал

Воробьи заняли свои позиции. Двое вскинули Чирикпки к подбородкам. Третий обхватил лапками гриф Виолончирикели. Они быстро переглянулись, сверились с партитурой на большом листе лопуха — и начали.
С первого же такта тишина пруда была разорвана в клочья. Смычки летали над струнами так быстро, что превратились в прозрачные тени. Виолончирикель выдавала такие глубокие, рокочущие низы, что вода начала мелко дрожать, пугая лягушек внутри Квавесина.
Воробьи играли «Шторм» с такой яростью, будто от этого зависела судьба всего леса. Они подпрыгивали в такт, парики забавно подскакивали — но ни одна нота не терялась. Музыка была настолько мощной, что казалось, само солнце на мгновение замерло в небе, поражённое этим крохотным, но великим оркестром.
Ветер в кронах ив притих. Все обитатели пруда — от окуней до стрекоз — замерли, не в силах понять, как в маленьких тельцах воробьёв умещается такая огромная, грозовая музыка.
И тут, в самый разгар бури, когда смычки летали, как молнии, — «Тр-р-рынь!»
Одна из струн на Чирикпке первого воробья не выдержала накала страстей и лопнула, закрутившись в спираль. На берегу ахнули. Даже тётушка Щука в чепце высунула голову из воды от испуга. Казалось, концерт сорван.
Но маленький скрипач даже не моргнул.
В его глазах вспыхнул азарт, достойный самого Паганини. Он лишь перехватил инструмент поудобнее и — на оставшихся двух струнах — заиграл ещё яростнее. Его Чирикпка теперь выдавала такие невероятные высокие пассажи и двойные ноты, что казалось, за него играет целый ансамбль невидимых эльфов.
Музыка стала настолько плотной и осязаемой, что воздух над прудом начал вибрировать. Второй воробей тут же усилил нажим, создавая гармоническую опору. Виолончирикель рокотала так глубоко, что по воде пошла мелкая рябь — будто от настоящего ливня.
Солнце неумолимо поднималось к зениту. Золотые лучи пронизывали воду насквозь, превращая каждую чешуйку на рыбах в драгоценный камень. Близилось время обеда — час охоты и суеты, — но сегодня всё было иначе. Никто не чувствовал голода. Никто не спешил по делам. Стрекозы зависли в воздухе неподвижными вертолётиками. Аисты на дальнем берегу забыли, что собирались ловить рыбу. Кувшинки раскрылись шире обычного, стараясь поймать каждый звук.
Время в Музыкальном пруду словно запуталось в воробьиных струнах и остановилось.
Когда прозвучал последний, торжествующий аккорд — наступила тишина, которая была громче любой музыки. Воробьи, тяжело дыша, опустили инструменты. Маленький «Паганини» со сломанной струной стоял, победно вскинув голову, и лишь напудренный парик слегка съехал набок.
Маэстро Ориоле Хэрон Крейн медленно встал со стульчика и — впервые за много лет — вместо дирижёрской палочки поднял крыло для самого искреннего и долгого приветствия, которое когда-либо видел этот берег.

«Полёт шмеля» из глубины

Гром аплодисментов, которыми наградили воробьиное трио, был настолько силён, что его вибрации достигли самого илистого дна пруда. Там, в глубокой яме под корягой, дремал патриарх этих вод — Дедушка Сом.
Разбуженный музыкальным сотрясением, он недовольно заворчал, выпустив цепочку крупных пузырей, и решил подняться наверх выяснить, что за шум нарушает его покой.
Вода в центре пруда вдруг забурлила, пошла крупными волнами — и из глубины медленно, как всплывающая подводная лодка, показалась огромная, замшелая голова. Вода стекала с широкой спины, покрытой слоем древнего ила.
Обитатели берега почтительно затихли. Даже Мадам Воль-ратура приказала жукам-плавунцам притормозить.
Дедушка Сом медленно открыл глаза, подслеповато щурясь на яркое солнце. Пошевелил окладистыми длиннющими усами, в которых запуталось несколько водорослей. Затем, с важностью старого профессора, извлёк откуда-то из складок кожи маленькое запотевшее пенсне и водрузил его на широкий нос.
Убедившись, что публика достойна внимания, он порылся плавником в кармане своего невидимого, но явно существующего подводного сюртука. На свет была извлечена простая, потемневшая от времени тростниковая флейта.
Сом несколько раз громко почмокал толстыми губами, примериваясь к мундштуку. Сделал глубокий вдох, раздув жабры.
И без всякой подготовки, без единой фальшивой ноты из простой тростниковой дудочки вырвался неистовый, вибрирующий, невероятно быстрый поток звуков. «Полёт шмеля» Римского-Корсакова — один из самых стремительных пьес в истории музыки.
Казалось, флейта раскалилась. Толстые пальцы-плавники Дедушки Сома бегали по отверстиям с непостижимой скоростью. Это была не просто виртуозная игра — это была звуковая имитация гигантского разъярённого шмеля, живая и осязаемая.
Эффект был мгновенным. Музыкальный пруд превратился в магнит для всех жужжащих обитателей окрестностей. Со всех лугов, из всех цветочных чашечек начали слетаться насекомые: деловитые пчёлы-труженицы в полосатых передниках, вальяжные трутни-бездельники и, конечно же, суровые полевые шмели — главные ценители этой мелодии.
Они облепили всё вокруг. Камыши гнулись под их тяжестью, кусты калины стали чёрно-жёлтыми от количества зрителей. Тысячи крылышек начали жужжать в такт бешеному ритму Дедушки Сома, создавая живой, гудящий аккомпанемент.
Пчёлы были в таком восторге, что забыли о работе. Из их полнёхоньких ведёрок, которые они несли в ульи, начали капать янтарные капли утреннего нектара.
— Кап! Кап! Кап! — мёд пролился в прибрежную траву.
В траве тут же засуетились рыжие муравьи. Они не были фанатами классической музыки, зато были отличными хозяйственниками. Ловко подхватывая янтарные капли — каждая была размером с муравьиную голову, — они выстроились в ровную цепочку и деловито понесли сладкую добычу к королеве.

Песнь Королевы: «Золотая симфония подземного царства»

Это был поистине царский подарок. Когда первая капля густого, ароматного мёда коснулась усиков Муравьиной Королевы, она замерла.
Этот вкус не был просто сладким — он был наполнен эссенцией луговых трав, шёпотом утреннего ветра и сиянием солнца, которое шмели так бережно собирали в свои ведёрки. В гранях её глаз-фасеток отразились золотые блики. Королева, обычно строгая и деловитая, почувствовала, как её сердце начинает биться в ритме той музыки, что доносилась с поверхности пруда.
Она решила не просто петь — она превратила весь муравейник в гигантский музыкальный инструмент.
Встав в центре тронного зала, где стены были выложены идеально гладкой хвоей, Королева начала легонько вибрировать своими прозрачными, почти хрустальными крыльями, которые обычно держала сложенными. Звук был похож на звучание старинного клавесина — но с каким-то тонким, «эльфийским» оттенком, который мог возникнуть только здесь, в глубине земли.
Это была вариация на тему «Арии» Баха, адаптированная под муравьиный лад. Сама Королева нарекла её — «Менуэт Золотой Капли».
Мелодия лилась плавно, как стекающий мёд. Высокие, чистые ноты переливались, словно солнечные зайчики на воде. Тысячи муравьёв-солдат в боковых тоннелях начали синхронно постукивать лапками по сухим веточкам, создавая глубокий, бархатный ритм — как удары крохотных литавр. Звук резонировал по переходам и через вентиляционные отверстия выходил наружу, вплетаясь в «Полёт шмеля» Дедушки Сома — две музыки, рождённые в разных мирах, становились одной.
Королева пела о том, что даже в самом глубоком подземелье есть место для солнечного света — если в сердце живёт музыка и капля доброго мёда.