Гермафродит Зинаида Гиппиус

Зинаида родилась осенью 1869 года в семье обрусевшего немца Николая Гиппиуса и Анастасии Степановой из города Белев Тульской губернии. Кроме неё в семье было еще три дочери – Анна, Наталья и Татьяна. Мать, Анастасия Васильевна, дочь обер-полицмейстера из Екатеринбурга, была образована «по всем правилам» для девиц того времени. Отец, Николай Романович по окончании университета стал юристом, приобрел известность, его часто направляли в разные города на службу. Семья Гиппиус успела побывать в Харькове и Санкт-Петербурге, Саратове и Нежине. Зина так и не получила полноценного образования, поскольку училась урывками. Родители отправили дочку в Киевский институт благородных девиц, но Зина так грустила и плакала, что чаще проводила время в больничной палате, чем на занятиях. После первого же семестра она вернулась домой. Девочке было двенадцать лет, когда в семью пришло горе: от туберкулеза скончался глава семьи. Для Зины это событие стало большим потрясением.

Мама с бабушкой, собрав девочек, переехала в Москву. Там Зинаиду отдали в гимназию Софьи Фишер, где ей понравилось. Но тут у неё обнаружили туберкулез, после чего Анастасия Васильевна приняла решение о переезде в Крым: тамошний воздух считался целебным для чахоточных больных. Зине пришлось учиться дома. Мама очень переживала, что дочки унаследовали болезнь отца, и опекала их чрезмерно. Единственной возможностью скрыться от гиперопеки для Зины стал дневник, в который она записывала свои мысли и стихи. Вскоре семейство перебралось на Кавказ, где жил дядя Зины – Александр. Он взял под свое покровительство семью сестры с дочерьми, но вскоре скончался от воспаления мозга. Семья Зины осталась в Тифлисе. В юности, увлекаясь творчеством Семена Надсона, юная девушка писала стихи, которые отличались от произведений её коллег по поэтическому кружку. Она сама собрала вокруг себя талантливую молодежь, как местную, так и приезжую. Гиппиус на тот момент исполнилось семнадцать лет, но она уже ярко выделялась среди своих друзей и единомышленников нестандартностью поведения и особенностью взглядов на жизнь.

Семья Гиппиус жила на Кавказе, когда Зинаида познакомилась с философом, историком и поэтом Дмитрием Мережковским. Заочно они уже были известны друг другу, но при встрече, как писала сама девушка, ощутили какое-то мистическое душевное единение. В 1889 пара обвенчалась в храме Михаила Архангела, скромную свадьбу сыграли в Тифлисе, после чего молодожёны отправились в Санкт-Петербург. Этот союз сами они называли платоническим, "родством душ", поэтому совершенно не ограничивали друг друга в любовных связях. С Мережковским они прожили вместе более пятидесяти лет, не расставаясь ни на день. Однако современники утверждали, что их союз был в первую очередь духовным, и никогда не был по-настоящему супружеским. Телесную сторону брака отрицали оба.

Ее называли и "ведьмой", и "сатанессой", воспевали ее литературный талант и нарекли "декаденской мадонной", боялись ее и поклонялись ей. Зеленоглазая красавица, лихая амазонка с косою до полу, стройным станом и ореолом солнечных волос, дразнящая своих поклонников язвительными словами и колкими намеками. Спокойная в своем замужестве петербургская светская дама, хозяйка известного в Петербурге салона. Неутомимая спорщица и устроительница каждодневных бурных философско-литературных и политическо-исторических дискуссий. Все это она — Зинаида Гиппиус.

До сих пор ходят слухи, что Гиппиус была гермафродитом, причем стойкие такие слухи (та же Н. Берберова об этом говорила). Или тот же С. Маковский в поздних мемуарах о ней утверждал: «телесная женскость Гиппиус была недоразвитой; совсем женщиной, матерью сделаться она физически не могла». Никто их ее многочисленных партнеров не писал об этом в открытую, но слухи бродили постоянно. Точно можно сказать, что она была бисексуальной. Кроме многочисленных мужчин любовников, причем в том числе и «одновременные романы» (каждый понимает как хочет), как было с Н. Минским и драматургом и прозаиком Ф. Червинским, однозначно говорить о долгой любовной связи с английской баронессой Елизаветой фон Овербек.

Самыми известными были романы Мережковского со своей многолетней поклонницей Е. И. Образцовой, и поэтессой-«оргиасткой» Л. Н. Вилькиной. Обе, надо сказать, не пришлись по вкусу Гиппиус и она избавилась от обоих. И есть стойкое ощущение, что Гиппиус позволяла отпускать от себя Мережковского только тогда, когда не видела угрозы его потерять. Ибо все и всегда хотела контролировать сама.

Бросая вызов публике, она и десять лет спустя после свадьбы с Мережковским появлялась на людях с косой – подчеркнутым признаком девственности. Вообще, она позволяла себе все, что запрещалось остальным. Например, носила мужские наряды (такой изобразил ее на известнейшем портрете Лев Бакст) или шила себе платья, на которые в недоумении и ужасе оглядывались прохожие и в Петербурге, и в Париже, до неприличия явно пользовалась косметикой – на нежную белую кожу накладывала толстый слой пудры кирпичного цвета. А в 1905 году, задолго до Коко Шанель, сделала короткую стрижку.

Зинаида обожала играть людьми, ставить над ними своеобразные эксперименты. Ее любимыми развлечениями было дерзить людям, конфузить их, ставить в неловкое положение и наблюдать за реакцией. Гиппиус могла принять малознакомого человека в спальне, неодетой, а то и вовсе принимая ванну. В историю вошли и знаменитая лорнетка, которой близорукая Зинаида Николаевна пользовалась с вызывающей бесцеремонностью, и ожерелье, сделанное из обручальных колец ее поклонников.

Это о ней писал Бердяев в автобиографии "Самопознание": "Я считаю Зинаиду Николаевну очень замечательным человеком, но и очень мучительным. Меня всегда поражала ее змеиная холодность. В ней отсутствовала человеческая теплота. Явно была перемешанность женской природы с мужской, и трудно было определить, что сильнее. Было подлинное страдание. Зинаида Николаевна по природе несчастный человек". Современник Андрей Белый называл ее "осой в человеческий рост" за стремление всегда и во всем спорить со всеми.

Стихи, которые она всегда подписывала своим именем, были написаны в основном от мужского лица. В этом была и доля эпатажа, и проявление ее действительно в чем-то мужской натуры (недаром говорили, что в их семье Гиппиус – муж, а Мережковский – жена; она оплодотворяет его, а он вынашивает ее идеи), и игра.
А в ипостаси литературного критика она и подписывалась мужским именем, самый известный из ее псевдонимов – Антон Крайний. Ее острого языка боялись, ее многие ненавидели, но к мнению Антона Крайнего прислушивались все.

Дом Гиппиус и Мережковского стал центром единения литераторов, философов, общественных деятелей. В начале нового века Гиппиус вошла в кружок Сергея Дягилева, благодаря чему стала публиковать свои произведения и критические статьи в журнале «Мир искусства». Знакомство с Гиппиус, посещение ее салона со временем стало обязательным для начинающих литераторов символистского – и не только – толка. При ее активном содействии состоялся литературный дебют Александра Блока. Она вывела в люди начинающего Осипа Мандельштама. Ей принадлежит первая рецензия на стихи тогда еще никому не известного Сергея Есенина.

Ее называли "декадентской мадонной", вокруг нее роились слухи, сплетни, легенды, которые Гиппиус не только с удовольствием собирала, но и деятельно преумножала. Она очень любила мистификации. Например, писала мужу письма разными почерками, будто бы от поклонниц, в которых – в зависимости от ситуации, — ругала или хвалила его.

Увлечения, влюбленности случались у обоих супругов (в том числе и однополые). Но у Зинаиды Николаевны никогда дело не шло дальше поцелуев. Гиппиус считала, что лишь в поцелуе влюбленные равны, а в том, что должно следовать дальше, кто-нибудь обязательно будет стоять над другим. А этого Зинаида ни в коем случае не могла допустить. Для нее самым важным всегда было равенство и союз душ – но не тел.
Все это позволяло называть брак Гиппиус и Мережковского "союзом лесбиянки и гомосексуалиста". Мережковскому подбрасывались в квартиру письма: "Отомстила тебе Афродита, послав жену – гермафродита".

В конце 1890-х годов Гиппиус была в близких отношениях с английской баронессой Елизаветой фон Овербек. Происходившая из семьи обрусевших немцев, Елизаветой фон Овербек как композитор сотрудничала с Мережковским — написала музыку к переведенным им трагедиям Еврипида и Софокла, которые поставили в Александринском театре. Гиппиус посвятила Елизавете фон Овербек несколько стихотворений.

Сегодня имя твое я скрою
И вслух — другим — не назову.
Но ты услышишь, что я с тобою,
Опять тобой — одной — живу.
На влажном небе Звезда огромней,
Дрожат — струясь — ея края.
И в ночь смотрю я, и сердце помнит,
Что эта ночь — твоя, твоя!
Дай вновь увидеть родныя очи,
Взглянуть в их Глубь — в ширь — и синь.
Земное сердце великой Ночью
В его тоске — о, не покинь!
И все жаднее, все неуклонней
Оно зовет — одну — тебя.
Возьми же сердце мое в ладони,
Согрей — утешь — утешь, любя...

Из интимного дневника Гиппиус "Contes d amour" (1893) видно, что ей нравилось ухаживание и тянуло к некоторым мужчинам, но одновременно они ее отталкивали. "В моих мыслях, моих желаниях, в моем духе — я больше мужчина, в моем теле - я больше женщина. Но они так слиты, что я ничего не знаю". Она попыталась вступить в любовную связь с Дмитрием Философовым, спутником Мережковских, исходя из того, что он человек с явным преобладанием женского начала (он был гомосексуалом), а сама она обладает выраженно мужским характером. Естественно, из этого ничего не получилось; Гиппиус написала об этой неудаче рассказ в письмах.

Брак на троих
Отношения Гиппиус и Мережковского сложно было назвать семейными. В их доме было две спальни (у каждого супруга своя). И более 20 лет они тесно общались с Дмитрием Философовым, литературным критиком и публицистом, который был известен не только своими антикоммунистическими взглядами, но и любовью к сильному полу. В какой-то момент их дружба стала столь крепкой, что Философов переехал в дом к Гиппиус и Мережковскому, что вызвало широкий резонанс в петербуржском обществе. Сами литераторы называли свой "амур де труа" мистическим союзом троих, замешанном на искусстве и философии. Окружающие же воспринимали происходящее, как тотальный разврат богемы и явное безнравствие. В интеллектуальных и художественных кругах Серебряного века Гиппиус была хорошо известна своей проповедью «андрогинного и психологического унисекса». Сергей Маковский о ней писал: "Она вся была – "наоборот", вызывающе, не как все.."

Наряду с «браком» Мережковских и Философова там же сложился и другой «троичный союз». Его «супругами» стали две младшие сестры Зинаиды Николаевны — Татьяна и Наталья и Карташев.
Этот брак продлился до отъезда Мережковской и Гиппиус в иммиграцию в 1920. В каком-то роде была воссоздана другое троебратство, и место Философова занял секретарь Гиппиус, Владимир Злобин, оставивший интересные воспоминания. Лев Троцкий, который, как известно имел роман с самой эпатажной художницей начала 20 века и бисексуалкой Фридой Кало говорил: "Я не верю в ведьм, не верю ни во что сверхъестественное. Но вот, правда, одну вспомнил – Зинаида Гиппиус. Ласковая кобра".

Именно Гиппиус современники назвали главным символистом. Стихи поэтессы были наполнены декадентством, восхвалениями мира фантазий, уходом от «нудных» реалий. Она читала их в кругу своих последователей – Валерия Брюсова, Константина Бальмонта, Иннокентия Анненского. Большое влияние на творчество Гиппиус оказала революция 1905 года. Потрясенная расстрелом 9 января, в своей прозе она с тех пор уделяла больше внимания общественным проблемам. Приветствуя Февральскую революцию 1917 года, писательница, тем не менее, с ужасом восприняла последовавшую за ней Октябрьскую социалистическую революцию, назвав её торжеством «надмирного зла». В дальнейшем выступала с резкой критикой советской России, считая, что этот общественный строй долго не продержится.

Вместе с Мережковским она эмигрировала, после года переездов они поселились в Париже, где создали литературно-философский кружок «Зеленая лампа». На собрания к ним приходили Иван Бунин, Лев Шестов, Александр Куприн, Николай Бердяев и многие другие литераторы и философы из эмигрантской России.

Прототипы Лисы Алисы и Кота Базилио
Современники говорили, что внешне Мережковский и Гиппиус совершенно не подходили друг другу. Особенно разница стала заметной в преклонном возрасте, когда супруга преследовали приступы радикулита. Они ходили по улицам Парижа под руку. Он - небольшого роста, с бородкой, в очках, практически согнутый пополам, выглядел неухоженным, доживающим своей век. Она выступала горделиво, с абсолютно ровной спиной, надменно вздернутой головой. Копна рыжих волос, густо набеленное лицо, яркие румяна и красная помада - все это дополнялось роскошной меховой накидкой, в которую она кутала плечи. Окружающие всегда оборачивались, чтобы рассмотреть эту заметную пару, в которой Мережковский опирался на Гиппиус, словно на трость, а она, казалось, вовсе не замечала его веса.

Этот образ в последствии появился в советском кино — в знаменитой сказке о Золотом Ключике. И совершенно не удивительно, так как в Союзе отношение к этой паре было особенно негативным. После публичного одобрения Мережковским действий Гитлера в радиоэфире накануне Второй мировой войны, Гиппиус сказала ему: "Вот теперь мы пропали". И на долгие годы так и случилось.

Похоже, она так и осталась девственницей. Но их пятидесятилетний духовный союз с Дмитрием Мережковским дал русской культуре и литературе, возможно, гораздо больше, чем если бы они были традиционной семейной парой.
Зинаида Гиппиус умерла в эмиграции, одна, 9 сентября 1945 года, ей было 76. Своего мужа она пережила на 4 года. Несколько раз Гиппиус пыталась наложить на себя руки после смерти мужа, в итоге рассудок её помешался. Единственным существом, остававшимся с поэтессой до конца, была её кошка.

Ее смерть вызвала взрыв эмоций. Ненавидевшие Гиппиус приходили, чтобы лично убедиться в том, что она мертва. Те, кто уважал и ценил ее, видели в ее смерти конец целой эпохи… Иван Бунин, никогда не приходивший на похороны – он панически боялся смерти и всего, что с ней связано, — практически не отходил от гроба. Ее похоронили на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа, рядом с мужем Дмитрием Мережковским.

ЕСЛИ
Если гаснет свет — я ничего не вижу.
Если человек зверь — я его ненавижу.
Если человек хуже зверя — я его убиваю.
Если кончена моя Россия — я умираю.

К ПРУДУ
Не осуждай меня, пойми:
Я не хочу тебя обидеть,
Но слишком больно ненавидеть,-
Я не умею жить с людьми.

И знаю, с ними — задохнусь.
Я весь иной, я чуждой веры.
Их ласки жалки, ссоры серы...
Пусти меня! Я их боюсь.

Не знаю сам, куда пойду.
Они везде, их слишком много...
Спущусь тропинкою отлогой
К давно затихшему пруду.

Они и тут — но отвернусь,
Следов их наблюдать не стану,
Пускай обман — я рад обману...
Уединенью предаюсь.

Вода прозрачнее стекла
Над ней и в ней кусты рябины.
Вдыхаю запах бледной тины...
Вода немая умерла.

И неподвижен тихий пруд...
Но тишине не доверяю,
И вновь душа трепещет, — знаю,
Они меня и здесь найдут.

И слышу, кто-то шепчет мне:
"Скорей, скорей! Уединенье,
Забвение, освобожденье -
Лишь там... внизу... на дне... на дне..."
1895

Мешается, сливается
Действительность и сон,
Все ниже опускается
Зловещий небосклон —

И я иду и падаю,
Покорствуя судьбе,
С неведомой отрадою
И мыслью — о тебе.

Люблю недостижимое,
Чего, быть может, нет...
Дитя мое любимое,
Единственный мой свет!

Твое дыханье нежное
Я чувствую во сне,
И покрывало снежное
Легко и сладко мне.

Я знаю, близко вечное,
Я слышу, стынет кровь...
Молчанье бесконечное...
И сумрак... И любовь.
1889

ЕЙ В ТОРРАН
1
Я не безвольно, не бесцельно
Хранил лиловый мой цветок,
Принес его длинностебельный
И положил у милых ног.

А ты не хочешь... Ты не рада...
Напрасно взгляд я твой ловлю.
Но пусть! Не хочешь, и не надо:
Я все равно тебя люблю.

2
Новый цветок я найду в лесу,
В твою неответность не верю, не верю.
Новый, лиловый я принесу
В дом твой прозрачный, с узкою дверью.

Но стало мне страшно там, у ручья,
Вздымился туман из ущелья, стылый...
Только шипя проползла змея,
И я не нашел цветка для милой.

3
В желтом закате ты — как свеча.
Опять я стою пред тобой бессловно.
Падают светлые складки плаща
К ногам любимой так нежно и ровно.

Детская радость твоя кротка,
Ты и без слов сама угадаешь,
Что приношу я вместо цветка,
И ты угадала, ты принимаешь.
1928, Торран

НЕЛЮБОВЬ
3. В[енгеровой]

Как ветер мокрый, ты бьешься в ставни,
Как ветер черный, поешь: ты мой!
Я древний хаос, я друг твой давний,
Твой друг единый, — открой, открой!

Держу я ставни, открыть не смею,
Держусь за ставни и страх таю.
Храню, лелею, храню, жалею
Мой луч последний — любовь мою.

Смеется хаос, зовет безокий:
Умрешь в оковах, — порви, порви!
Ты знаешь счастье, ты одинокий,
В свободе счастье — и в Нелюбви.

Охладевая, творю молитву,
Любви молитву едва творю...
Слабеют руки, кончаю битву,
Слабеют руки... Я отворю!
1907