Свет вечерний, свет утренний

 
СВЕТ ВЕЧЕРНИЙ, СВЕТ УТРЕННИЙ
 
Где-то под Запорожьем, глубоко под промёрзшей землёй, в землянке, пропахшей сыростью, потом и дешёвыми сигаретами, горела окопная свеча. Её чадящий огонёк выхватывал из темноты бревенчатые стены, старый кусок брезента, прикрывавший нишу с боеприпасами, и сгорбленную фигуру человека, сидевшего за ящиком из-под снарядов.
Это был старший лейтенант Дмитрий Котов. Третьи сутки его часть держала этот клочок запорожской земли. Третьи сутки они отбивали атаки, а в короткие часы затишья вытаскивали раненых и тела погибших товарищей. Контрнаступление вымотало всех. Казалось, сама смерть устала кружить над этими окопами. Дима не спал уже третьи сутки. Тело его превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть от любого прикосновения. Он механически водил шариковой ручкой по графам журнала боевых действий, записывая сухие цифры: координаты, время, расход снарядов. Глаза слипались, строчки плыли.
«Надо держаться», – приказал он себе, но сознание, отуплённое до предела, уже не подчинялось приказам. Голова его медленно опустилась на сложенные руки, ручка выпала из ослабевших пальцев и, оставив кривую линию, покатилась по бумаге.
Сон пришёл не как забытьё, а как милосердие.
Дима открыл глаза и увидел не бревенчатый потолок землянки, а свет. Тёплый, золотистый свет заката, льющийся в окно их городской квартиры. Он стоял в дверях детской и смотрел на кровать, где под белым покрывалом спала его дочь.
Она дышала ровно и тихо, и в этом дыхании ему чудилось утро. Не то хмурое, промозглое утро перед атакой, с которого начинался его день здесь, а совсем другое – светлое, звонкое, каким бывает только первый миг пробуждения мира. Ему казалось, что если бы можно было собрать воедино все утренние лучи, что скользят по траве, по речной глади, по сонным ещё цветам, они бы воплотились в неё. В его дочку Катю.
Волосы её разметались по подушке, и в мягком свете настольной лампы отливали медью. Он видел не просто пряди, а отражение чего-то древнего и вольного,  может быть, той самой «мелодии смеха поволжских ветров», что гуляли когда-то над просторами его собственного детства. В ней, в этой маленькой девочке, жила широта целого мира. В ней была тайна. Тайна, которую он пытался разгадать, глядя, как дочка, проснувшись утром, бежит босиком по холодному полу. И вся она – порыв, движение, ветер.
Он часто вспоминал, как водил её прошлым летом к старому пруду. Пока он сидел на траве, перебирая в голове так и не написанный отчёт, она возилась у самой воды, и ему стоило лишь поднять глаза, чтобы увидеть чудо. В ладонях, сложенных лодочкой, она несла ему воду, и капли, сверкая на солнце, падали с её запястья, а в самой глубине ладошек дрожали крошечные, невесомые звёздочки. «Папа, смотри, я реку принесла!» – крикнула она, и голос её, чистый и высокий, разлетался над водой, над кувшинками, замирая где-то в прибрежных камышах. Он слышал его тогда, слышал его сейчас – этот голос звенел в его памяти, словно доносясь из того самого далека, где время ещё не разделило их на «отца» и «дочь», а было единым целым.
Мысли его текли плавно, и знакомые тревоги теперь казались далёкими и нестрашными. Он перевёл взгляд на икону в углу их спальни, перед которой Катя любила ставить одуванчики в баночке. Он не учил её молитвам. Он просто просил её иногда, глядя на небо, благодарить Бога за утро, за солнце, за то, что мама улыбается.
Он думал о том, что она – не просто его кровь. Она – послание. Живая строка в письме, которое он, сам того не ведая, пишет всей своей жизнью в вечность. Рассвет уже наступил, ладонь раскрыта, и на ней алым, нежным, неповторимым росчерком выведено её имя. Катя.
Мудрость, которую не нажить и за годы, светилась в глубине её глаз, когда она, задумавшись, смотрела на падающий снег или на огонь свечи. Он знал: это не его заслуга. Это дар.
Девочка во сне чуть шевельнулась, что-то прошептала и снова затихла, улыбнувшись чему-то своему, неведомому. Дима осторожно, стараясь не скрипнуть паркетной доской, подошёл к кровати и поправил сползшее одеяло. Он не стал её целовать – побоялся разбудить. Он просто постоял рядом, вдыхая запах её волос, в котором смешалось всё: и чистота, и детство, и надежда.
– Расти, – шёпотом произнёс он в тишину. – Просто расти. А всё остальное приложится. По милости Божьей.
И в этот миг тишина взорвалась.
Б-бах!
Удар был такой силы, что, казалось, сама земля содрогнулась до самого ядра. Дима вскинул голову, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Коптилка погасла, но в землянке было не темно — с улицы, из развороченного входа, сочился бледный свет начинающегося утра. Сверху, с потолочных перекрытий, сыпался мелкий песок.
– Твою мать! – выдохнул кто-то из проснувшихся бойцов. – Прямое попадание?
Комната, кроватка, запах Катиных волос –— всё исчезло, растворилось в этом грохоте. Перед ним снова был ящик, журнал боевых действий и шариковая ручка на полу. В ушах стоял звон, смешанный с эхом снарядного разрыва.
– Нет, – ответил чей-то спокойный голос из темноты. – Метрах в десяти от входа.
Дима провёл ладонью по лицу, стирая липкий, холодный пот. Руки дрожали. Он посмотрел на свои пальцы, которые всего мгновение назад поправляли Катино одеяло, и не узнал их – грязные, в цыпках, с чёрной каймой под ногтями.
Снаружи уже слышались крики, топот, лязг затворов. Жизнь на передовой продолжалась. Враг не ждал, пока он досмотрит сон.
Он медленно нагнулся, поднял ручку и открыл журнал. Строчки, написанные до того, как он уснул, казались чужими. Он вывел новую дату и время. Потом замер на секунду, глядя в стену невидящим взглядом.
«Снилось ли тебе, Катенька, сегодня что-нибудь?» – мысль эта обожгла почти как близкий разрыв. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Надо работать. Надо держаться. Но где-то в самой глубине, под тельняшкой, у самого сердца, всё ещё теплился тот свет – вечерний свет их комнаты. И пока он там горел, он, Дмитрий, был жив. И был обязан вернуться.