Ты позовешь, и я отвечу. 2. Забытый вальс

       «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами» - сказал поэт
Лев  Озеров.  Но если ты годами пишешь «в стол», к своему творчеству нужно относиться проще – это разговор с собой, необходимый, чтобы разобраться в собственных противоречиях и сомнениях и пробиться сквозь их колючую, как терновник, путаницу – к истине...

       Странный «человек, который не смеется», помог Марку Смольникову подняться на первую ступеньку его писательского жизненного пути.  В дальнейшем Ирина Михайловна поспособствовала его встрече с Таней Азаренко, и эта встреча решила всё...
       
       В конце августа Марк вернулся в  московскую квартиру, где до сих пор его отец числился ответственным квартиросъёмщиком. Хотя до совершеннолетия Марк  не имел права жить один,  ОНО,  - в те времена не жуткий персонаж романа Стивена Кинга, а  всего лишь отдел  народного образования, курирующий вопросы опеки над несовершеннолетними, -   семейными делами  уважаемого учёного не интересовался.  Отец и Ирина Михайловна Марку доверяли: ключей он никогда не терял, открытых кранов не оставлял, сомнительных друзей не заводил, умел неплохо готовить и любил порядок. Впрочем, как сказала мачеха, если будет слишком одиноко – дверь их дома всегда для него открыта.  Марк  частенько у них бывал, смотрел телевизор, играл в настольные игры с братом Мишкой, обедал, ужинал – Ирина Михайловна, в отличие от матери, готовила превосходно.  Иногда даже ночевал, но уютней и комфортней ему все-таки было дома. Сюда он перевез пишущую машинку Тани Штерн и чемоданы с книгами Шмеля. Исидоре Исаевне сказал, что попробует  найти  исчезнувшего жильца в Москве и вернуть ему его имущество. Той, в принципе, было все равно: она наконец-то нашла подходящий объект – пожилого вдовца, за которого собиралась замуж, чтобы скрасить  оставшиеся дни -  после всех этих личных и соседских трагедий.
       Никому, кроме «младшего опера» Сергея Максимова,  зачем-то записавшего на блокнотном листке  свой номер  телефона, Марк не рассказал о том, что обнаружил после возвращения в квартиру -  чистую,  отремонтированную, неузнаваемую...
       Прежде небольшой чуланчик и шифоньер были забиты барахлом матери, помешанной на модной одежде и обуви. Зарплаты, хоть и небольшой, ей хватало для собственных прихотей. На продуктах экономила, часто привозила из Старокняжинска полные сумки бабушкиной снеди. Марка подкармливала Ирина Михайловна, отец полностью оплачивал его одежду и обувь. Марк относился к вещам весьма непритязательно: лишь бы подходили по  размеру, цвету и были чистые, носил их очень аккуратно – хватало на все время, пока окончательно из них не вырастал.
       Практичная Ирина Михайловна перед отъездом пасынка в Старокняжинск договорилась с ним, что сдаст вещи матери в комиссионку, а на вырученные деньги купит ему что-нибудь полезное. По возвращении домой это «полезное» он увидел сразу: электрофон «Юбилейный-Стерео», с объемным звуком, очень дорогой по тем временам, и набор грампластинок с классической музыкой. Так называемая «мачеха» понимала его как никто, – лучше, чем мать, и даже лучше, чем родной отец. Марк отказался учиться в  музыкальной школе, потому что очень рано понял: он родился слушателем музыки, а не  исполнителем. И теперь был очень рад, что любимые произведения Шопена, Сен-Санса, Грига, Бетховена, Моцарта стали постоянным фоном его жизни.
         В опустевшем чуланчике  Марк разместил на стеллажных полках камуфляжную библиотеку Шмеля, в  которой оставалось еще около половины неисследованных книг, отдельно выделив из прочитанного то, что можно было, не теряя интереса,  перечитывать не один раз.
       В шифоньер матери он до времени почти не заглядывал – для собственной одежды и белья хватало прежнего небольшого шкафа. В начале зимних каникул, затеяв генеральную уборку, Марк решил использовать одну из полок шифоньера для хранения  растущей коллекции грампластинок.  Открыл дверцу – все полки были пусты, кроме двух верхних – с постельным бельем, полотенцами, мягкими игрушками, которые мать обожала, как  маленькая девочка, и еще какими-то мелочами. В отделении для верхней одежды тоже было пусто, только в дальнем углу стояло что-то, прикрытое небольшим ковриком, по размеру и форме напоминающее коробку из-под зимних сапог. Марк приподнял коврик и замер от удивления: не обувная это была коробка, а знакомый черный чемоданчик с кодовым замком. Ирина Михайловна им, скорее всего, не заинтересовалась: наверное, решила, что это тоже полезная вещь, которая пригодится Марку...
       
        Теперь необходимо было разгадать цифры кодового замка – их было четыре. Кодом вполне  могла быть какая-нибудь дата – может быть, год рождения, но чей: самого Шмеля, Тани Штерн, Михаила Булгакова? Не знал Марк, когда они родились, да и гадать о том, какие даты Шмель мог использовать в качестве шифра, можно было бесконечно. Но если он каким-то образом подкинул свой «последний фокус» в квартиру Марка, наверняка хотел, чтобы тот его открыл, а не взламывал.
       Единственную дату Марк знал наверняка – год собственного рождения, и Шмель, зная его возраст, запросто мог этот год вычислить. Марк набрал цифру за цифрой, замок щелкнул, и крышка открылась. Чемоданчик был пуст, настало время разгадать очередную тайну – тайну двойного дна. Марк осторожно прощупал своими чуткими пальцами темно-серую матерчатую подкладку и обнаружил под ней с двух сторон что-то, похожее на пару небольших пуговиц. Нажал на них одновременно – дно чемоданчика приподнялось сантиметра на три, и в раскрывшейся складке черной ткани возникла серая полоска – замок-молния, еще  почти не известный в пуговичном и кнопочном Советском Союзе.  Марк нащупал в углу полоски твердую петельку, потянул ее – и в ткани образовалось отверстие во всю длину чемоданчика. Он засунул в отверстие руку и стал извлекать на стол содержимое двойного дна: свои тетради и  дневник, кроме того – рукопись, название которой было ему знакомо: «Два шмеля и ночная фиалка», а в ней – две фотографии, которые показывал ему Егор Шмелев в мансарде. Волшебный свой шарик в чемоданчике он, к сожалению, не оставил...
       На первой странице рукописи Марк прочел имя и фамилию автора: Андрей Шмелев. И понял то, о чем давно уже смутно догадывался: временный обитатель мансарды дома номер семь Тенистого переулка был не тем человеком, за которого  себя выдавал.
       Марк немного помедлил, прежде чем отрыть бархатную коробочку вишневого цвета – словно уже догадывался, что обнаружит в ней... Медальон Ангелины Терновской с портретом ее сестры Тани и маленьким локоном светлых волос... И маленькую сережку, знакомую  – до нестерпимого желания зажмуриться, чтобы не видеть: золотую сережку из уха матери...
      
       Звонок Сергею Максимову Марк на время отложил – начинались новогодние праздники, незачем беспокоить опера, пока сам еще не разобрался, что к чему. Рукопись Шмеля он прочел быстро: провел новогоднюю ночь дома, не испытывая ни малейшего желания веселиться в какой бы то ни было компании. Отец приглашал к себе – может, и собрался бы к ним на Неглинную, если бы не нашел внезапно этот злополучный шмелевский чемоданчик...
       Чтение он закончил как раз к тому времени, когда стихли праздничные салюты и фейерверки за окном, но сна не было ни в одном глазу: часов до пяти утра он лежал на диване, размышляя о прочитанном.
        Андрей-Егор Шмелев не скромничал, когда говорил, что не наделен писательским даром: очень сухо, сжато, маловыразительно, хотя и очень грамотно, он описал  историю своей жизни.
      
       Это была история двух братьев-погодков, выросших в цирковой семье, очень похожих внешне, но очень разных по характеру. Отец их был талантливым иллюзионистом.  В  конце двадцатых годов он  понял, насколько неуютно и опасно вскоре будет жить в советской России, и умудрился сбежать за границу, оставив красавицу жену и двух маленьких сыновей.
       Соломенная вдова-циркачка, в свою очередь, поняла: в стране, столь решительными диктаторскими методами созидающей коммунизм, для красивой женщины путь один: стать женой или хотя бы любовницей одного из его активных строителей. Поэтому она отправила Андрюшу и Гошу в Тарусу к своей матери и вышла замуж за одного такого пламенного деятеля, занимающего довольно высокую должность на большевистской иерархической лестнице.
       Своих детей у них почему-то не получилось, поэтому мать забрала из Тарусы Андрюшу, которого любила гораздо больше, чем Гошу. Здесь, в ведомственном доме, где проживала и семья Терновских, Андрей в десятилетнем возрасте встретил Ангелину и влюбился в нее, как порой и влюбляются такие мальчики, наделенные ранними страстными чувствами, в девушек старше  на несколько лет. Ангелина охотно общалась с влюбленным соседом, доверяя ему свои первые творческие опыты: любитель серьезных взрослых книг, он был умен не по годам.
       Андрей испытал всю гамму негативных чувств – от горького разочарования до скрытой ярости, когда Ангелина вышла замуж. Такая талантливая и такая, казалось бы, гордая и независимая, покорно, как глупая овца, позволила своему отцу и будущему мужу, двум старым тупым козлам, увести себя в «загон» брака по расчету – без любви, без страсти, даже без элементарного уважения. После замужества Ангелины они встретились только однажды, втайне от всех: в день совершеннолетия Андрея Ангелина подарила ему свою интерпретацию романа Диккенса «Большие надежды»...
       На время их дороги разошлись, и встретились они уже через много лет, когда Ангелина была замужем за другим стариком – на этот раз, если и не любимым, то безмерно уважаемым.
       Незадолго до начала  войны отчим Шмеля, счастливо избежавший подвалов Лубянки, умер от инсульта.   Мать постепенно поблекла, постарела, уехала из Москвы в Тарусу, где к тому времени Гоша жил один. Они по-прежнему не очень ладили друг с другом, но с Андреем мать теперь не ладила гораздо больше, до полной невозможности жить рядом без постоянных скандалов. Как говорила матушка: из двух зол выбирают меньшее. Молчаливый по природе, а не взрывной, как Андрей, Гоша капризы матери переносил терпеливо, и большую часть свободного времени проводил на природе – рыбачил на Оке. От скуки и тоски мать запила, однажды простудилась зимой и скончалась от воспаления легких, хотя Гоша вызвал врача и сам ухаживал за больной матерью - со всем старанием нелюбимого, но совестливого сына.
       Андрей Шмелев и Ангелина встретились на одном из литературных вечеров в частной квартире, где  его первая любовь с новым именем – Таня Штерн - читала свой рассказ «Птица по имени Симха»: о том, как еврейская девочка по дороге в газовую камеру вспоминает самые счастливые моменты своей короткой жизни. Сердце ее превращается в птицу и улетает в прошлое... Талантливо написанный рассказ, имел успех: некоторые женщины даже вытирали слезы...
       Внешне Ангелина осталась прежней, только немного повзрослела – Андрей узнал ее с первого взгляда, и с первого же взгляда понял, что влюблен в нее безумно. Отроческое увлечение его  этой удивительной   девушкой изменилась только в одном: теперь это было чувство взрослого мужчины к взрослой женщине, с вполне определенной целью – непременно обладать ею, обладать всецело, как душой, так и телом. И добиваться этой цели Андрей стал со всем, присущим ему несгибаемым упорством. Хотя и получил поначалу отповедь в духе Татьяны Лариной. Ангелина отказала ему в любви – но не в дружбе. Старый муж, погруженный по уши в свои литературоведческие изыскания, молодой жене полностью доверял, не мешая ей проводить время в компании друзей и знакомых, более близких ей по возрасту.
        Однажды летом Андрей уговорил Ангелину поехать в Тарусу: побродить по цветаевским местам. На самом деле хотел остаться с ней наедине, в глубине души надеясь, что отрешенный от всего земного, чудаковатый Гоша помехой им не будет. Однако, произошло то, чего Андрей не ожидал, хотя мог бы и предвидеть. Младший брат его,  провинциальный школьный учитель, тихий созерцатель природы, застенчивый и убежденный холостяк, избегающий даже в женском коллективе чересчур близких отношений с прекрасным полом, с первого взгляда и на всю жизнь полюбил Ангелину Терновскую: любовью, по силе равной эгоцентрической страсти Андрея, но на противоположном полюсе – абсолютной и преданной самоотверженности. 
       Ангелина осталась верна и этой дружбе – с обоими братьями, и старенькому Борису Аркадьевичу – в своем супружеском гнезде.  Возможно, оказавшись между двумя мощными потоками этой разнополюсной шмелевской любви, она смогла на время сохранить внутреннее душевное равновесие... Но только до того момента, когда - даже для себя неожиданно - очнулась вдовой  в объятьях старшего Шмеля, после больничной тоски, похорон и поминок...
        Андрей Шмелев в автобиографической повести не скрывал, что приложил свою руку к этому вдовству, когда Ангелина попала в ДТП и оказалась в больнице. Нет, он не убивал... Просто сообщил о происшествии Борису Аркадьевичу,  ранее перенесшему инфаркт,  не осторожно, как его просили, а достаточно жестко и даже преувеличенно. Потом помедлил – якобы никак не мог найти необходимое лекарство. Вместо сердечных капель дал выпить простой воды. Вызвал скорую – дважды, с интервалом минут в десять, и первый раз говорил в пустоту, приложив плотно к уху гудящую трубку – незаметно нажав на рычажок... Потом позвонил по-настоящему, и скорая приехала достаточно быстро, но было уже поздно...
         Шмель не хотел убивать  Ангелину. Когда она, обернув шею летним   газовым шарфом, решилась навсегда исчезнуть из литературного пространства, а, главное, из его, шмелевской,  жизни, он схватил за концы этого шарфа, яростно потянул, с силой втолкнул бунтовщицу в ее писательский кабинет  с их общей библиотекой. Взял все ключи и ушел, закрыв двери, давая ей и себе время, чтобы  остыть. Когда вернулся, Ангелина остыла навсегда: придушенная шарфом, она  упала, ударившись виском о край стола.  Осознав необратимый  факт, он немедленно уехал в Тарусу, чтобы обеспечить себе хоть какое-то алиби и придумать, как выпутаться из всей этой мрачной передряги...
         Не убивал Андрей и своего младшего брата. Гошу за пристрастие к алкоголю к тому времени уже выгнали из школы, и зарабатывал он на свою никчемную жизнь починкой обуви. Ангелина его жалела, говорила, что в жестоком и подлом мире всегда спиваются лучшие. Постепенно Гоша справился со своей слабостью  – совсем бросил пить и начал приходить в себя, вновь обретая человеческий облик. Но  страшная новость о смерти Ангелины  окончательно выбила его из седла, хотя о причине смерти Андрей сообщил весьма туманно, скрыв то, что произошло на самом деле. Они оба, поминая свою погибшую любовь, напились на берегу реки, но Андрей -  в меру. Гоша же, в совершенно невменяемом состоянии, разделся до трусов и полез  в воду...  Андрей, являясь, наподобие Ставрогина, худшим представителем этого подлого мира,   смотрел, как тонет его брат в темной, ночной воде Оки,  не предпринимая ни малейшей попытки спасти его – тот, лучший, сам этого захотел...
      А потом пришла в голову мысль написать от собственного имени предсмертную записку с признанием в непредумышленном убийстве Ангелины и самоубийстве, пользуясь внешним сходством, выдать себя за Гошу и жить в дальнейшем по его документам. Преодолевая брезгливость, оделся в непрезентабельное тряпьё брата, а свою собственную московскую  одежду оставил на берегу – с запиской в кармане модной куртки. Следствие, как и в случае с Фаиной, не слишком копалось в деталях...
      Выловленное пару дней спустя тело было похоже  на утопленника, не имеющего имени...  Андрей же так искусно играл роль, что даже характер у него изменился – он стал молчаливее, сдержаннее, нелюдимее, перестал общаться с прежними друзьями и знакомыми – чтобы не разоблачили обман. Постепенно привык жить Гошиной жизнью - отшельником, рыбаком, обувным мастером, не поднимающим головы от чужих стоптанных башмаков... Потихоньку используя накопленные за прежние годы средства,  почти безвылазно жил в Тарусе,  лишь изредка наведываясь Москву. Во время одной из поездок зашел в обувной магазин, где и познакомился с Фаечкой...
       Фаину Смольникову он тоже не убивал. Испытывая к ней сильное физическое влечение, первое время уже подумывал о женитьбе, надеясь покончить с неустроенностью и неопределенностью своей жизни, забыв о прошлом.
       Играя  будущую роль, помог ей однажды с уборкой в квартире, когда она оправдывала беспорядок, жалуясь на головную боль. Тогда и заинтересовался тетрадями Марка. Фая на вопрос, чем занимается ее сын, ответила равнодушно: «Читает, да пишет там что-то все время»... Раскрыл тетрадь, начал читать неоконченную повесть и понял: парнишка явно способный. Незаметно спрятал тетради в чёрном чемоданчике, на досуге прочёл – и  утвердился в своем мнении. Решил познакомиться с будущим писателем  – оригинальным способом. Что было дальше, Марк знал и без продолжения. 
       Жениться на его матери, как и все предыдущие ее хахали, Шмель раздумал, вовремя раскусив, что это за певчая птичка, и какое райское будет с ней житье. Последний разговор с Марком подстегнул его намерение навсегда уехать из Москвы – и, возможно, каким-то образом вообще сбежать из Советского Союза...  Зашёл к Фаине, больше для того, чтобы тетради начинающего писателя  положить на место:  тот же безобразный кавардак в квартире, те же стенания по поводу ипохондрических головных болей - с интуитивным пониманием ситуации.  Чувствовала Фая, как всегда, наряженная, накрашенная и надушенная, что любовник, в последнее время исчезающий неведомо куда и надолго,  окончательно  навострил лыжи ... Отдала ему  уже написанное,  совершенно глупое, хотя и литературно грамотное письмо. Демонстративно высыпала на ладонь таблеточки, запила водой из крана и рухнула на кровать - с расчетом, что « изменник коварный» пожалеет её, молодую, красивую и несчастную,  и вызовет скорую. Потому и переборщила с дозой, а, может, просто не рассчитала сгоряча.
       Он ненадолго вышел – якобы, вызвать скорую по телефону-автомату, но, хлопнув дверью, остался в прихожей, а через некоторое время осторожно заглянул в комнату – Фаина уже отключилась. Пока она уплывала в свой беспробудный сон, Андрей надел резиновые перчатки, найденные в кухне, быстро и тщательно убрал в квартире. Вырезал из эмоционального письма Фаи наиболее подходящие строки, уничтожив само письмо. Дописал  последнюю страничку собственной бездарной повести, положил ее с тетрадями Марка  и сережкой, осторожно вынутой из уха Фаины, в свой чемоданчик, который, по обыкновению, всегда носил с собой... Спрятал его за барахлом в шифоньере. И ушел, оставив дверь незакрытой...
        «Везунчик: успел разминуться с Кирой Зайцевой!» - подумал Марк.
       Зачем он это сделал? Объяснил одной только, все завершающей фразой: «Не помешать препятствию исчезнуть с пути талантливого человека, пусть даже отчасти играя  роль Смердякова, - ты, Марк, возможно, не простишь мне моего последнего преступления, но твои будущие читатели простят»...

       - Ты думаешь, он не кривил душой, когда сочинял свою повесть? Виновен только в убийстве по неосторожности, неоказании помощи, и в том, что стал жить по чужим документам? – спросил Сергей Максимов, прочитав тетрадь Андрея Шмелева.
       - А какой смысл ему лгать? – пожал плечами Марк. – Думаю, что все так и было, как он описал.
       Сергей мог бы и не объяснять ему, насколько трудно будет доказать причастность Шмеля к трем, уже закрытым делам, да и не жаждал Марк никакого отмщения и торжества справедливости. Умерших этим не воскресить. К тому же, мысленно продолжив последнюю фразу шмелевского повествования, он не мог не сознаться самому себе, что ощущает себя отчасти Иваном Карамазовым. Человеком, который подсознательно желал, чтобы мать куда-то исчезла и не мешала ему жить. И не скрывал своего отношения к ней в разговоре с Егором-Андреем...
       Максимов все же попытался – в порядке частного расследования – разыскать Андрея  Шмелева, но безрезультатно. Тот как в воду канул. Может, действительно, в воду – течением унесло. А может, и впрямь уехал в Швейцарию...
        Тетрадь Шмеля Марк оставил у себя, хотя и представить тогда не мог, что через много лет на этом сухом «костяке» вырастет  последняя книга Романа Ковальского «Смерть иллюзиониста»...
        А в те времена он достаточно быстро овладел искусством печатания на машинке, и у него порой возникало ощущение, что «Москва» Ангелины Терновской подсказывает новому хозяину необходимые сюжеты, образы и слова. Ни в какую мистику он по-прежнему не верил. Сам процесс печатания доставлял ему гораздо большее удовлетворение, чем простое марание бумаги чернилами. На машинописных листах стало возникать нечто, вполне читаемое, и Марк, при всей своей самокритичности, признавал: получается! Все лучше, интересней, выразительней, своеобразней. Но что с этими листами делать дальше? Переслать рукопись в редакцию молодежного журнала или отнести ее туда собственноручно? При одной мысли об этом «опус» мгновенно бледнел в его глазах, опускаясь на уровень графоманской чуши. И возникало яркое видение: чьи-то глаза сквозь толстые стекла очков смотрят на него с холодной или ехидной насмешкой, чья-то рука швыряет рукопись в мусорную корзину...
      
        Объявление о съемках сцены поэтического вечера в Политехническом музее прочитала Ирина Михайловна, и предложила Марку поучаствовать в массовке...
        Она же употребила все свое влияние и авторитет врача-невропатолога, чтобы «отмазать» пасынка от армии. На  возражения отца, что парню, который еще не определился с выбором профессии и места учебы, надо возмужать в суровых армейских буднях, спокойно отстояла свою позицию: «Леня, поверь, на основании своей долгой практики, я вынесла убеждение, что далеко не все мальчики рождаются солдатами. Не потому, что они хуже или трусливее, просто их нервная система устроена иначе. На скрипке нельзя играть барабанными палочками – скрипка может от этого непоправимо пострадать, понимаешь? Вот Мишке, если после школы в институт не поступит, суровые армейские будни не повредят – он у нас вполне толстокожий». 
       
        В дальнейшем Марк всегда мысленно благодарил эту умную и чуткую женщину: провел бы он тот незабываемый вечер в казарме – и не видать ему ни литературного успеха, ни счастливой семейной жизни.
        Хотя на съемку он пошел неохотно, исключительно по привычке следовать советам мудрой мачехи, всегда идущим ему на пользу. И поначалу чувствовал себя не в своей тарелке: не слишком большой любитель стихов, в переполненном  зале, где сновали киношники с аппаратурой, и все сидели, стиснутые, плечом к плечу, как лучшие друзья у костерка, но тесных контактов с незнакомыми людьми Марк не переносил. С одной стороны – ничем не примечательный дядька средних лет, с другой – девчонка лет четырнадцати: эта как еще сюда пробралась?
      На девчонку Марк невольно поглядывал чаще, чем на скучного соседа справа: симпатичная, светленькая, в синей юбке и полосатой сине-бело-голубой кофточке, она, казалось, была поглощена тем, что происходит на сцене и вокруг нее. На Марка вся эта обстановка действовало отупляющее: он почти не понимал смысла стихов, читаемых самыми разными авторами, из которых особенно выделялись трое. Один длинный, узкогубый, другой - невысокий, губастый и третий, еще более губастый – повыше. Евтушенко, Вознесенский, Рождественский. Вся их рифмованная канонада пролетала сквозь его мозг, практически не задерживаясь.
       Намертво засела в нем только неизменная выпуклая строка на занавесе, за спиной сменяющих друг друга поэтов: «Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым». И вспоминался тот далекий разговор с Верой на старокняжинской скамеечке – не было тогда рядом дядьки в сером костюме, с непроницаемым лицом... В том, что такие серые незаметные личности не просто так присутствуют в зале, он не сомневался, потому и помалкивал насчет «молодости мира», но с юной соседкой ему почему-то захотелось познакомиться. Все еще принимая ее за подростка, в небольшом перерыве между чтением стихов, он обратился к девочке на «ты»:
       - Слушай, тебе из всех этих поэтов, кто больше нравится?
       Девочка взглянула на него из-под детской золотистой челочки странно взрослыми синими глазами, улыбнулась и ответила:
       - Те, которых здесь нет: Новелла Матвеева и Владимир Павлинов.
       - А из тех, которые здесь?
       - Булат Окуджава.
       Интересно, что маленький  грузин  с гитарой тоже показался ему симпатичнее длинного, представительного, имевшего наиболее шумный успех в зале Евтушенко и даже красивой Беллы Ахмадулиной.
       - А ты сама стихи не пробовала писать? – спросил он синеглазую соседку во время очередного перерыва.
       - Пробовала.
       - Ну и как? Получается?
       - Не очень, - усмехнулась она. – Моя подруга Оля песни на них пишет, играет на гитаре и поет. Ей нравится. Но мне до Новеллы Матвеевой далеко. Моя поэзия – комнатная...
       - А кроме комнатной -  какая еще бывает?- поинтересовался он.
       - Разная: земная, небесная, космическая, абстрактная. И между двумя полюсами, чувства и логики, тоже большое разнообразие...
        Вновь пришлось замолчать, не выяснив, что она имеет в виду.
        - Почему ты меня об этом спросил? – первой продолжила она разговор. – Ты тоже пишешь стихи?
        - Нет. Я пишу прозу, - неожиданно для себя сознался Марк.
        - Ну и как, получается? – повторила она его вопрос.
        - Не очень, - ответил он также ее словами.
        - Ты кому-нибудь читал то, что пишешь?
        - Нет, - и невольно вспомнил улетевшего в неведомые края Шмеля, который был единственным человеком, прочитавшим его полудетские тетрадки...
       В разговоре опять возникла пауза, а когда она закончилась, девочка серьезно и пытливо взглянула на Марка своими взрослыми синими глазами, так напоминающими глаза не  дожившей до конца его последних летних каникул в Старокняжинске Алины Николаевны. И задала совершенно неожиданный вопрос, легко  рассеявший неуверенность в возможности продолжить это внезапное знакомство за порогом Политехнического музея:
         - Мне почитаешь? То, что пишешь?
       Синеглазую девочку звали Таня Азаренко. С большим удивлением он узнал, что Таня уже далеко не школьница: перешла на четвертый курс филфака МГУ. В тот вечер она убежала на метро, но они договорились встретиться в первое же воскресенье у кинотеатра «Мир» на Цветном бульваре.
       - Я приду не одна, - предупредила Таня. – С подругой – той самой Олей, которая играет на гитаре. Мы с ней всегда вместе, только сейчас она работает в пионерском лагере, к воскресенью как раз вернется. Ты тоже можешь какого-нибудь своего друга пригласить.
        Друзей у него в ту пору было два – единокровный брат Мишка и Сергей Максимов, чем-то похожие друг на друга внешне: русоволосые, сероглазые, коренастые. Один еще маловат для свиданий с девушками, другой – нет, не скажешь, что староват,  но всё же...  Марк выбрал Сергея, а тот, вечно занятый уголовными делами и заочной учёбой, как ни странно, согласился.
       Увидев в толпе, пришедшей посмотреть панорамный фильм, золотистую челку и полосатую кофточку Тани, Марк помахал девушке рукой. Как и обещала, она пришла с подругой Олей - такой же миниатюрной, но темноглазой шатенкой, в черно-желтом «пчелином» наряде.
        - Это они? – пробормотал Сергей, сейчас больше похожий на смущенного неуклюжего подростка, чем на серьезного взрослого опера. – Красивые девчата, слушай...
       Оба ни сном, ни духом не ведали о том, что навстречу им сейчас идут их будущие жены...
        Они стали достаточно часто встречаться вчетвером. Оля играла на гитаре, пела приятным альтом песни Окуджавы, Матвеевой и собственного сочинения, все больше очаровывая сероглазого крепыша Максимова, и вскоре ответила согласием на его предложение руки и сердца...
         Таня тоже умела играть н а гитаре, но почти никогда не пела соло. Она стеснялась своего слабого голоса – так же, как и своих «комнатных» стихов, на которые Оля иногда сочиняла музыку. Только однажды ответила согласием, когда Оля попросила: «Танюшка, пожалуйста, спой свою «Бабушку» - никто, кроме тебя, ее так хорошо, сердцем, не споет!»  Оля не льстила подруге: Таня пела именно так, не голосом, а сердцем – песню на стихи, которые она сочинила незадолго до отъезда из Родников,  маленького поселка своего детства.

Что же дальше будет с нами?
Что произойдет?
Провожаю я глазами
Ласточек полет.
Но в живых фигурных скобках -
Только даль небес...
Я иду легко и робко
В незнакомый лес.

Что со мной случится, сердце,
В сумраке его?
Может, то, что снилось в детстве?
Может, ничего...
Может, к хитрому дракону -
В логово и в пасть?
Может, звездочкой влюбленной
Вспыхнуть – и упасть?

Ах, прощай уютный домик
Бабушки моей!
Ничего не будет, кроме
Торопливых дней,
Кроме суеты столичной,
Кроме умных фраз,
Но без нежности привычной
Добрых рук и глаз,
Позолота с них облезла...

В молчаливый дом
Я вернусь, а ты исчезла:
Только шаль – на спинке кресла,
Вьюга за окном...
Я вернусь,
А ты – исчезла...
         
        В начале октября, когда солнечная погода внезапно сменилась дождем, они остались вдвоем в квартире Марка: Таня, прочитав один из его рассказов, хотела поговорить с ним с глазу на глаз. Фантастический рассказ этот с названием: «Мишка, Михель и хрустальный орех» Марк считал схематичным, неудачным, не «ожившим», но выбрал по принципу: «полюбите нас черненькими». Если Тане рассказ не понравится, не слишком пострадает самолюбие начинающего писателя: без особого скрипа согласишься с критикой, если и сам считаешь, что «опус» твой не слишком удался...
       Чувствовал он себя, однако, достаточно напряженно, и на критику напросился сам, спросив сразу и в лоб, когда Таня вернула ему рукопись:
       - Что, очень плохо?
       - Да нет, очень даже неплохо, особенно окончание, - ответила она вполне искренне, и у Марка мгновенно отлегло от сердца. – Да и сам сюжет интересен, я такого еще нигде не встречала: два подростка из двух враждующих стран чудесным образом оказались в космосе. Их отцы погибли врагами, они говорят на разных языках, но они должны понять друг друга и стать друзьями, чтобы этот их странный космический корабль – «хрустальный орех» -  вернулся на землю, а не остался вечно блуждать в космическом пространстве. И когда они разделили пополам последний сухарик и последний глоток воды, хрустальный орех раскололся, и они оказались в будущем, где уже нет никаких войн, и никто не враждует друг с другом. Это здорово, Марк, ты действительно талантлив! Мишка у тебя такой живой получился!
       - Изобразил собственного брата – только и всего.
       - Надо немного доработать этот рассказ и отдать в редакцию.
       - Не смогу, - покачал он головой.
       - Почему?
       - Потерял интерес. Это у меня, обычно, необратимо...
       - Нет, так нельзя! Значит, надо оставить основную идею, но в чем-то изменить сюжет, каких-то новых героев придумать, другой летательный аппарат – скажем, не хрустальный орех это будет, а... небесная юрта!
       - Почему юрта? – ему стало смешно.
       - Не знаю! – засмеялась она в ответ. – Просто вылетело...
       - Ну да, а в небесной юрте сидит старый казах, курит трубку и... С кем он должен подружиться, чтобы вернуться на землю?
       - Со мной, потому что я не знаю казахского языка и не переношу табачного дыма!
       - Несколько слов на казахском я знаю. Но табачного дыма тоже не люблю. Значит, напишу повесть о том, как подружились бала Марк и аксакал Мансур, чтобы небесная юрта наконец-то приземлилась и раскрылась, выпуская их на волю...
       Они шутили и смеялись, стараясь преодолеть странное чувство неловкости, которое внезапно возникло и росло, не позволяя им, как раньше, свободно общаться, открыто глядя друг на друга...
       - Уже поздно, мне пора, - сказала Таня.
       «Останься до утра», - Марк знал, что никогда не сможет произнести эти слова. Вслух можно было только сказать: «Я провожу тебя до метро».
       - Ты зонт не взяла, промокнешь под дождем...
       Не самый удачный аргумент – проводить Таню до метро он мог и под своим зонтом. Но тогда им пришлось бы идти, тесно прижавшись друг к другу...
       - Я не Снегурочка – не растаю.
       - А если простынешь?   
       - Выпью чаю с бабушкиным малиновым вареньем... Ой, Марк, я забыла, - внезапно сказала она, взглянув на свою сумку. – Вчера зашла в музыкальный магазин, там продавщица – почти как Гурченко в фильме «Девушка с гитарой». Не удержалась – купила пластинку. А мне зачем – ведь проигрывателя нет. Вот, возьми, у тебя такой шикарный стерео – красиво будет звучать. В твоей коллекции такой пластинки нет, я смотрела...
       - Давай вместе послушаем, - он хотел как можно дольше побыть с ней вдвоем. – А потом я провожу тебя до метро...
       - Здесь два вальса Шопена. Мне очень нравится тот, что с этой стороны –  ля минор, «Забытый» вальс...
       - Почему «Забытый»?
       - Наверное, сам Шопен считал его,  не заслуживающим особого внимания - простеньким пустячком, который  забудется после его смерти, я  так думаю... Но я  не согласна: мне этот вальс нравится гораздо больше всех  его блестящих шедевров. Такой вальс легко сыграть, и его не просто можно слушать – его можно танцевать...
       - Тогда потанцуем?
       Задавая этот вопрос, Марк ни на что не рассчитывал, но Таня неожиданно согласилась:
       - Хорошо...
       Они впервые так  прикасались друг к другу – еще очень робко, почти неощутимо, но уже несравнимо с тем, что было раньше. И вальс с грустным названием «Забытый»  постепенно все  настойчивей обволакивал их, сближал, превращая все чувства в  мелодию, которую никто, кроме них, не смог бы услышать... Одну на двоих...
       - Не уходи, - прошептал он, прикасаясь губами к нежной раковине Таниного маленького уха.
       - Не могу, - прошептала она в ответ, пряча лицо у него на груди, где учащенно и призывно билось его сердце...
       С пятнадцати лет, с того незабываемого лета в Старокняжинске, он начал очень быстро прибавлять в росте, и через три года стал почти таким же высоким, как отец, с той же, чуть сутуловатой, донкихотской фигурой. Маленькая и хрупкая, Таня едва доставала головой до его плеча...
       - Почему?
       Она промолчала.
       В этой необыкновенной слитности, казалось, никакая сила не могла бы теперь превратить их в двух разных людей. Как в Библии Веры Серебряковой было написано: «и прилепится к жене своей; и будут одна плоть»... Хотя они пока только танцевали, каждой клеткой своего тела он ощутил, что означают эти слова, и насколько они верны...
        Но закончился вальс, дождь за окном тоже затих, и хотя не исчезло очарование неслышной мелодии в душе, Таня выскользнула из его объятий – за секунду до того, как он наконец-то решился ее поцеловать... 
        Марк подошел к электрофону. Он не знал, что делать: выключить его или вновь поставить ту же пластинку, но, услышав за спиной голос Тани, замер, пока не дослушал до конца.
   
    Что было у меня? Что было кроме
     Мечты тебя от горя оградить
     Да комнатки в арбатском старом доме,
     Куда ты так боялась приходить?
     Но приходила... И шипели хором
     Соседки люто вслед тебе, когда
     Ты шла зловонным, жутким коридором,
     Сгорая от любви и от стыда...*
               
                ( *Строки из стихотворения В. Павлинова.)    
      
     - Марк, это не только потому... Что я тебя старше и не хочу сгорать от стыда... Хотя у тебя тут легче спрятаться от любопытных соседок...  Мама вырастила меня одна. Мой отец был военным корреспондентом, коммунистом. Мама родилась в семье верующих – их еще до войны отправили в ссылку. Не вернулись они из этой ссылки, оба умерли. А маму вырастила  бабушка. Отец познакомился с мамой в одной из своих командировок.  После недолгой близости  они расстались, потеряли друг друга... А может, и не любили по-настоящему. Жажда любви создает очень много иллюзий... Да и время такое было: любовь на грани смерти, когда кажется, что все остальное – условности, которые так легко преодолеть. Сейчас тоже многие думают: можно лечь вдвоем в постель, не вступая в брак, и ничего в этом нет плохого. Может, это и действительно так, я  никого не хочу осуждать. Но мама и бабушка отпустили меня из Родников в Москву с условием -никаких интимных отношений до свадьбы. Маму я понимаю: ей было очень тяжело растить меня без отца. Я не могу и не хочу переступить через свое обещание, и никого обманывать тоже не хочу. Лучше не давать слова, чем потом его нарушать, а любой обман рано или поздно все равно откроется. К тому же у мамы – слабое сердце, а бабушка – она ведь мне прабабушка – уже очень старенькая...
       Марк выключил электрофон и подошел к Тане. Она смотрела в окно: настойчивый осенний дождь вновь все чаще постукивал в темное стекло. Глядя не на Таню, а на ее, усеянное мелкими капельками, неясное отражение, он сказал:
       - Ну, так в чем дело? Давай поженимся?
       - Думаешь, это так просто? – ответила она после недолгого молчания. - Я пока учусь. А тебе надо в жизни определяться...
       - Я уже определился. И на жизнь могу заработать вполне достаточно. Уже сейчас зарабатываю – настройщиком. Дальше это может быть просто подработкой. На хлеб с маслом, по крайней мере, хватит.
      Да, пригодились ему начальное музыкальное образование и абсолютный слух. Дело, которому он легко научился, и сейчас занимался, позволяло уделять большую часть времени главному: бдению за пишущей машинкой.
       - Марк, ты серьезно? – пытливо взглянула на него Таня.
       - Вполне.
       - Давай подождем, хотя бы года два? Если ты за это время не встретишь другую девушку...
       - Не встречу...
      
       Они сыграли свадьбу в июне следующего года, и тем  же летом Марк успешно сдал экзамены в Литературный институт...
      
       А в тот вечер они просто шли рядом, отделённые от всего мира черным куполом зонта и замкнутой в кольцо нитяной шторой дождя в стеклярусных проблесках городских огней. Эхо «Забытого» вальса  приподнимало над  землёй эту призрачную «ротонду» - или же просто слегка кружилась голова, и расстаться было невозможно, хотя и необходимо...
       Ночью он долго не мог уснуть, а под утро ему приснилась Небесная Юрта...
      
       Она плыла в абсолютном мраке, напоминая мерцающий радужным светом, нераскрытый бутон синего тюльпана. Это было очень красиво, но, оказавшись внутри, он попал в школьный класс, без дверей и окон  - только черные стены, а посередине – стол учительницы, напоминающий пень огромного дерева. Учительница смотрела на него,  молча, строго и выжидающе - это была Вера Серебрякова.
       Внезапно сквозь глухую  стену в класс влетела маленькая белая птица с большими черными глазами – птица по имени Симха из рассказа Тани Штерн. И это была не птица, а девочка, задохнувшаяся в газовой камере, - девочка, уже давно превратившаяся в скелет, похожий на тот, которым он в Старокняжинске пугал Шурочку Скворцову. «Почему ты живая, Симха? – спросил он у девочки. – Ты воскресла? Разве может воскреснуть мертвый человек?»  Но Симха молчала, не понимая: она жила в Германии и говорила только на еврейском и немецком языках. И от этого непонимания он заплакал, как никогда не плакал в жизни. 
       Вера Серебрякова – но это была уже Таня Штерн – печально сказала: «Если вы не поймете друг друга, мы останемся в этом  классе навсегда». Тогда он взял кусочек мела, лежащий на пне, и провел две белых параллельных черты на черной доске. Не умея рисовать, все же нарисовал картину: под нижней чертой лежал маленький хрупкий скелетик, сверху – стоял кто-то напоминающий солнце.  В его лучах над скелетиком  прорастали цветы, и улыбалась  тоненькая большеглазая девочка. Рядом он поставил огромный вопросительный  знак. Картина означала вопрос: «Ты воскресла?» Симха улыбнулась – она поняла! – но ответить не успела...
      
       Марк проснулся...   
       И понял, что вместо неудачного рассказа, напишет фантастическую повесть с названием «Семь «я» в Небесной Юрте», сюжет которой сразу после пробуждения очень ясно, как кинолента, прокрутился в его сознании.
       Повесть он написал  быстро, за каких-то полтора месяца. Воображение помогло ему прожить недолгую жизнь семерых юных героев повести и ощутить мгновения  их смерти и воскресения. Все они были примерно одного возраста, от семнадцати до двадцати лет, и погибли в один и тот же  период времени.
       Еврейка Симха умерла в газовой камере, как и в рассказе Тани Штерн. Поляка Збигнева в Варшаве расстреляли гитлеровцы. Англичанин Дэйвид погиб во время бомбежки Лондона. Немец Вильгельм и казах Мансур были убиты на полях сражений – солдаты двух вражеских армий. Маленькую, хрупкую японку Томоко испепелил атомный взрыв в Хиросиме. Анастасия, дочь ссыльных родителей, не перенесла северных морозов на лесоповале и смертельно заболела воспалением легких. Но все они пробуждаются от смерти, как от тяжелого сна, – каждый в своем отсеке нижней ступени необычного летательного аппарата, который Мансур в дальнейшем назвал Небесной Юртой.
        Один за другим открываются семь круглых люков, с лестницами, ведущими в среднюю ступень Небесной Юрты, напоминающую класс, который Марк увидел во сне – с  огромным пнем посередине.
       В течение семи дней они, говорящие на разных языках, учатся понимать друг друга. С помощью цветных рисунков на чёрной стене они смогут преодолеть непонимание, вражду, отчуждение и соперничество. Они собирают в ладони росу, которая появляется на поверхности огромного пня, и делят на семерых пищу, возникающую каждый день в одном из нижних отсеков: немецкий пирог буттеркухен, семь английских сэндвичей, семь польских пляцек, казахскую лепешку шелпек, японскую рисовую лепешку моти, еврейскую мацу...
       А на седьмой день, в воскресенье, нижняя ступень отделяется от Небесной Юрты, навсегда исчезая в космическом пространстве, и все семеро остаются в своем необычном классе, с полностью изрисованной чёрной доской, а на ладони у Насти – маленький ржаной сухарик, который можно только раскрошить - и каждому на ладонь положить по нескольку крошек...
        В это мгновение открывается люк в верхней части Небесной Юрты, и они понимают, что их космический школьный класс тоже вскоре исчезнет. Вставая на пень, они помогают друг другу взобраться в эту последнюю ступень, где уже ничего нет, кроме синей сияющей полусферы, и можно только стоять рядом,  крепко взявшись за руки. 
       Но вот уже не летит в пустом космическом пространстве их необычный корабль: они чувствуют, что он твердо стоит на земле.
       «И тогда бутоном сказочного тюльпана медленно распахнулся свод Небесной Юрты. Запрокинув головы, мы смотрели, как ширится над нами бесконечная синева, и не могли надышаться теплым запахом листьев, цветов и трав...  Мы знали и верили: уже никогда не примешается к нему запах пороха, гари и крови...»
      
        Марк написал «Небесную Юрту» – напечатал ее на машинке, - но слишком хорошо сознавал, что это не совсем его повесть. Это произведение в большей степени Тани Азаренко: без нее он никогда, ничего подобного не смог бы вообразить. И даже повествование в ней велось от лица девушки по имени Анастасия, похожей на Таню и внешне, и внутренне, с её способностью понимать странные стихи, рисунки, музыку, неразборчивые строки писем и невысказанные чувства.  Хотя, казалось бы, Таня просто собирала для него в библиотеках весь необходимый материал, без которого повесть так бы и осталась схематичной: не только исторические и географические данные, но и сведения о национальных блюдах и значениях имен, тоже играющих свою роль. К примеру, Томоко в переводе с японского – «мудрый ребенок»: она первая взяла в руки лежащую на пне коробку с разноцветными мелками, и сумела нарисовать то, что хотела сказать...
        Но Таня категорически не желала записываться в соавторы, оставаясь всю жизнь его соавтором по существу...
        Вопрос о псевдониме, который Марк никак не мог придумать, не собираясь печататься под собственным именем, она решила оригинальным, но достаточно простым способом. Когда он насмешил Таню, пошутив, что не желает быть ни Марком Тортиком, ни Мраком Черным, ни Яковом Янтарным,  ни Петром Перламутровым, она разрезала картонку с его именем и фамилией на четырнадцать квадратиков и довольно быстро сложила из них имя: Роман. Но из оставшихся  букв не желала складываться никакая удобочитаемая фамилия. Тогда Таня исправила букву «м» на «а»: Роман Ковальски.
      «Ну, я вроде бы не поляк», - усмехнулся Марк, глядя на то, что получилось. «Это имеет какое-то значение?» - поинтересовалась Таня. В сущности, нет, - согласился он: обрусевших поляков в России немало. Добавим букву «й» - пришло им в голову одновременно...
       Так родился на свет писатель Роман Ковальский. А когда в дальнейшем, в соавторстве с другом-следователем, они стали писать детективы, то поступили еще проще: поменяли местами имя и фамилию, и Сергей Максимов стал Максимом Сергеевым...
       Без Тани Марк не только не смог бы написать свою первую, настоящую, законченную повесть –  вряд ли удалось бы ему так быстро увидеть ее в печати. Оказалось, что Таня подрабатывает в отделе писем одного популярного молодежного журнала. Собственными руками она вручила «Небесную Юрту» главному редактору этого журнала.
       Марк очень сомневался, что «воскресение мертвых, праведных и неправедных», о котором он когда-то прочел в Вериной Библии (частично из этой книги и воспоминание о пне срубленного дерева) может получить редакторское «добро». Наступала космическая эра, фантастика входила в моду, еще живы были воспоминания о недавнем фестивале молодежи и студентов, и актуальной оставалась тема дружбы народов, но для библейских сюжетов в атеистическом государстве не было места. Тем не менее, чудо произошло, повесть была напечатана и замечена читателями и критиками.
       Критики дружно покритиковали - Марк невольно вспомнил Латунского. Таня литературных критиков не любила, но, в отличие от Маргариты, отмщения не жаждала: посоветовала не обращать внимания, что он и сделал. 
       - Люди все разные, - говорила Таня, - и каждый ищет в книгах то, что близко его сердцу. Не может всем нравиться одно и то же. Унижая писателя или поэта только потому, что от него далека тема его творчества, или не нравится его стиль, критик одновременно унижает всех его читателей. Из-за этого возникает  то, о чем написал Блок: «Друг другу мы тайно враждебны, завистливы, глухи, чужды». Литература – безграничное поле для мирного творчества. А не для бесконечных словесных поединков и выяснения вопроса, кто умнее и талантливее. Критиковать можно только те книги, в которых возвеличивается и прославляется откровенное зло.
        - Добро и зло все тоже по-разному понимают, - заметил он. 
        - Есть то, что иначе как злом назвать нельзя: например, жестокость и садизм.
        - Танюша, а графоманов тоже нельзя критиковать? - усмехнулся Марк, в принципе, уже догадываясь, что она ответит.
        - Нежелательно, - ответила она убежденно. – Пусть пишут и даже печатаются, чтобы уязвленное самолюбие  не порождало агрессию – кто-то же их тоже будет читать.
         - Не кто-то, а большинство. Люди в целом не обладают тонким литературным вкусом.
        - Да, как и тонким музыкальным слухом. Но это же врождённое – насильно не развить.  Закон «горы»: чем ниже уровень – тем шире и доступней.  Гора не может состоять из одной вершины.
         - А деревья в лесу тебе не жалко – всех графоманов печатать? - пошутил он.
         - Жалко. Деревья не умеют завидовать и ненавидеть. Но дерево может вырасти снова – даже из пня.  А человек...
         Не стал он с ней дальше спорить. Читателям «Небесная Юрта» понравилась, а это было главное. А всего важнее было для него, что повесть очень нравится самой Тане.
       
         Когда они  уже были женаты, в одном из ночных разговоров Таня поведала мужу свою «последнюю тайну». Рассказала о том, как в поисках подработки забрела однажды в редакцию популярного журнала. В длинном  коридоре со множеством дверей с ней рассеянно столкнулся немолодой, чуть взъерошенный «дядечка в очках», внезапно уставился на нее и изумленно спросил: «Света?! Как ты здесь очутилась?!»  «Я не Света, - ответила она. – Я Таня Азаренко. А вы что, знали мою маму?»... Тесен мир – главным редактором журнала был Танин отец, и не удивительно, что он обознался: Таня была копией своей мамы, Светланы Владимировны. «Я ему сразу все простила, раз он помнил маму - так, что сразу узнал, даже в этих своих очках черепашьих, и ее имя помнил»... «Черепашьих?» «Ну да, таких круглых, толстых»... И они тихо смеялись, целуя друг друга...
      
        Убедившись, что действительно нашла отца, внебрачная дочь решила тайну не разглашать, чтобы не нарушить мир и покой в законной семье главреда, и попросила Марка тоже все держать в строжайшем секрете.  «Значит, это он ради дочки согласился вставить мою рукопись в издательский план?» - мелькнуло у него в голове. Таня угадала вслух не заданный вопрос: «Ма-арк, если бы ты был графоманом, никто, даже Никита Сергеевич - под угрозой закрытия журнала, не заставил бы отца напечатать твою повесть!»  «Как бы Никита Сергеевич из-за моей повести не повелел журнал закрыть», - пошутил Марк.
      Но повсюду - и на литературном пространстве – хотя и с переменным успехом, побеждала оттепель, давая возможность даже таким безнадежно   беспартийным писателям, как Роман Ковальский, обрести своих читателей и пробиться к славе... 
      
      Фильм, на съемках которого они познакомились с Таней, долго не выходил на экраны, а когда все же вышел, смотрели его вчетвером.
      Оле Максимовой фильм «Мне двадцать лет» понравился, хотя она так и не увидела на экране своих друзей, которых в зале и толпе, спускающейся с лестницы, усиленно высматривала. И не мудрено: эпизод в Политехническом снимали не один день, всей массовке попасть в кадр было попросту невозможно.
      Сергей и Таня восприняли фильм нейтрально, а Марк не любил затянутых эпизодов, в которых не было никакой полезной информации: для того, чтобы посмотреть, как бесконечно едут автомобили или идут пешеходы, в кино идти не надо – достаточно просто выйти на улицу.
       Он понимал, почему фильм не затронул сердце: вопрос вытеснения мещанскими взглядами революционной романтики его не волновал. Погоня за материальным благополучием его душе, с детства витающей в воображаемых мирах,  всегда была глубоко чужда, а в коммунистические идеалы он с того незабываемого старокняжинского лета не смог бы верить  при всем желании...
      
       Особых проблем в дружбе, любви и семейной жизни у него, как и у Сергея Максимова, не возникало. Им просто некогда было эти проблемы создавать: Максимов разоблачал преступников, Марк сочинял свои фантастические повести и настраивал музыкальные инструменты, а верные жены, Оля и Таня, не ревнуя мужей ни к работе, ни к другим женщинам, создавали спокойный, надежный тыл и занимались собственными, не оставляющими времени на ревность и скуку, делами. Оля – учебой в университете, пением и игрой на гитаре, через год после замужества – воспитанием первенца, Саньки, которого Таня в шутку называла «Пуськин», в дальнейшем – преподаванием литературы и русского языка в школе. Таня все так же работала в отделе писем, с удовольствием сидела часами в библиотеках – в поисках необходимой информации для очередного творения мужа, и поистине творчески занималась домашним хозяйством – без надрыва и жалоб на усталость и головную боль. Она умела понимать всё, что было скрыто за словами, и даже – без слов. Когда, после своих «глубоких погружений» в литературное творчество, Марк испытывал нечто, напоминающее последствия «кислородного голодания» – усталость, сонливость, депрессию, головную боль -  её нетребовательная и ненавязчивая забота лучше всяких лекарств помогала вновь обретать душевное равновесие.
       Иногда они «выходили в свет», выбирались в театр или кино. Довольно часто  проводили время в дружеских компаниях с творческим уклоном. Там читались какие-то новые стихи, пелись новые авторские песни, велись самые разнообразные, интересные и не всегда осторожные разговоры... В этих компаниях Марк всегда находил очередной «прототип», мысленно срисовывая его или ее характерные словечки, особенности внешности и поведения, которые помогали сделать живыми героев  очередной повести.
        Чаще собирались семьями, ездили в Родники, на природу – в гости к Таниной маме. Прабабушка Тани умерла зимой, после новогодних праздников: она так и не дожила до внучкиной свадьбы, но успела познакомиться с Марком. Сказала Светлане Владимировне: «Теперь можно мне и на покой: все у Танечки будет хорошо», легла спать, заснула и не проснулась...
         И всё было хорошо, не только у Танечки, но у каждого из них: давно устаревшие  верность и преданность надёжно защищали их объединённые  семьи от внешних разрушительных сил. Как пел Булат Окуджава: «Поднявший меч на наш союз, достоин будет худшей кары»...
      
       В тот вечер, после посещения кинотеатра, долго вместе посидеть не удалось: Максимовым надо было ехать к Олиной маме, у которой оставили маленького Саньку.
       - Ну и как тебе фильм? – спросила Таня, когда они остались вдвоем.
       - Впечатляет. Особенно – призрак отца Журавлева. Только не бей меня по лицу -  за цинизм, как та серьезная девушка.
       - Не буду. А сцена в Политехническом?
       - Всё испортил Маяковский, - пошутил он.
       - Согласна: взяли строчки из очень слабого стихотворения, - мгновенно поняла Таня. – «Двадцатилетний люд, красные знамена вздень, раструбим по земле МЮД» – это не стихи. Рифмованная агитка. С моей точки зрения...
       - Танюшка, ты веришь, что коммунизм – это молодость мира? – поинтересовался он,  вспомнив Веру Серебрякову.
       - Молодость, к сожалению, очень быстро проходит, - после нескольких минут раздумья ответила Таня.
       - Ответ неопределенный, - заметил Марк.
       - А как сказать точно, если я в будущее заглянуть не могу? Людям хочется верить в счастливую жизнь, особенно после всех этих жутких лет страха и  взаимного уничтожения. Но между Первой и Второй мировыми войнами даже тридцати лет не прошло. И кто может дать гарантию, что сбудутся мечты о мире, и не начнется новая война – еще при нашей жизни?
        - Одна девочка сказала: чтобы наступил коммунизм, человек должен полностью переродиться, как гусеница перерождается в бабочку. Но на такое перерождение никому не хватит коротенькой человеческой жизни, и потому коммунизм – это утопия. Мне тогда было пятнадцать лет. Ей - шестнадцать.
       - И где  она сейчас, эта девочка? – вновь помолчав, спросила Таня.   
       - Не знаю, - пожал он плечами. - С тех пор я не был в Старокняжинске, да и она, скорее всего, оттуда уехала.
       - Жаль, мне бы очень хотелось с ней поговорить...
      
       Желание Тани исполнилось – через девять лет.
       Давний знакомый по творческим компаниям, Борис Рубинчик, переехавший из Москвы в Челябинск в качестве главного режиссера молодежного театра «Орион», пригласил популярного писателя Романа Ковальского на премьеру спектакля «Бегущая по звездному лучу» - инсценировку его одноименной фантастической повести, в которой воплощалась ставшая популярной тема существования параллельных миров.
       Сначала он не хотел ехать: в последнее время Тане постоянно нездоровилось. Марк подозревал, что жена серьезно больна, но молчит, потому что не хочет его пугать, и опять вспоминал Алину Николаевну. Таня очень не любила заниматься собственным здоровьем и ходить по поликлиникам, это у нее просто пунктик  такой был, всегда откладывала – за руку надо было тащить. Она сама настояла на поездке, утверждая, что ей уже гораздо лучше. Тогда поедем вдвоем, решил он.
       После спектакля, очень удачного, на взгляд обоих супругов, состоялась встреча Романа Ковальского со зрителями тире читателями повести.
       На вопрос в одной из записок, есть ли у его героев реальные прототипы, ответил коротко: да, есть, но, к сожалению, они уже умерли.
      
       В повести он изобразил родителей Веры Серебряковой, даже имена у них были те же: Алина и Виталий. Смерть разлучает две пары влюбленных, живущих в двух параллельных мирах: в одном из миров погибает Виталий, в другом – умирает от неизлечимой болезни Алина. Через три года, возвращаясь поздно вечером с кладбища, где он часто бывает, вспоминая прошлое, мысленно разговаривая с любимой и пытаясь, понять, почему в мире существует эта чудовищная несовместимость любви и смерти, Виталий видит свет в своем раскрытом окне, на седьмом этаже. В его квартире, в любимом кресле Алины спит... сама Алина: не видение, не призрак – живая девушка, как две капли воды похожая на его умершую возлюбленную. Она пришла к нему из параллельного мира по звездному лучу: неимоверная тоска и страстное желание отыскать любимого во Вселенной помогают ей преодолеть страх высоты и научиться ходить по звездным лучам, которые внезапно становятся похожи на сияющие в ночи, туго натянутые канаты...
      
     В другой записке его спрашивали, не перекликается ли название  повести с «Бегущей по волнам» Александра Грина? Марк согласился с тем, что взял у Грина идею названия, и это вполне естественно: в литературном мире всегда существовала  перекличка писателей и поэтов, умерших и живых. И процитировал строки Новеллы Матвеевой:
    Все сказано на свете,
    Не сказанного нет.
    Но вечно людям светит
    Не сказанного свет.
     Еще был вопрос: верит ли Роман Ковальский в то, что параллельные миры существуют в реальности?
      - Возможно, я вас разочарую: нет, не верю, - ответил он. – Как не верю в возможность реальных путешествий во времени и существования внеземных цивилизаций. Мой отец, ученый-астрофизик, говорит, что строение нашей солнечной системы уникально, и во всей Вселенной другой такой системы, где есть все условия для возникновения разумной жизни, попросту не существует. Этим, с его точки зрения, и объясняется парадокс Ферми, то есть великое молчание Вселенной. Конечно, с ним многие не согласны. А я согласен, хотя, как любой гуманитарий, далек от физики,  Книги – гениальное изобретение человечества – это и есть параллельные миры и машины времени, в которых мы путешествуем, а иногда создаем сами, потому, что не хотим мириться с действительностью. В книгах мы можем прожить сотни жизней, ищем в них то, чего недостает нам в реальности. В сущности, это бесконечное сражение человека с тем, что он считает злом, несчастьем и несправедливостью. И попытки преодолеть скоротечность собственной жизни – в вечных поисках земли обетованной... 
        Развернув одну из записочек, Марк обратился к сидящей рядом жене:
        - Это к вам вопрос, Татьяна Валентиновна: «Что значит быть женой известного писателя?»
        Таня улыбнулась:
        - Это примерно – как  быть женой моряка-подводника. С той только разницей, что жене подводника не нужно каждый вечер поднимать своего мужа из морских глубин на поверхность, чтобы он мог поужинать.
       Зал одобрительно засмеялся и зааплодировал: оценил образность и юмор ответа. Таня выглядела в этот вечер превосходно, и у Марка отлегло от сердца – может, и впрямь  ничего серьезного...
      В конце вечера, как обычно, зрители подходили с книгами, Марк писал автографы, спрашивал имена, почти не успевая смотреть на лица, а потом книгу ему протянула тонкая рука, на удивление знакомая...
      - Кому подписать? – спросил он машинально.
      - Мне, - ответил низкий, незабываемый голос.
      Он поднял голову – на него смотрели внимательные, за пятнадцать прошедших лет нисколько не изменившиеся, карие глаза...
       - Вера? 
       - Да, это я. Здравствуй, Марк.
       - Здравствуй, Вера...
       И встретив вопросительный взгляд жены, сказал:
      - Знакомься, Танюша, это и есть та самая девочка из Старокняжинска, с которой ты давно хотела поговорить...
      
       Вера позвала их в гости, в свою однокомнатную квартиру в старом доме, недалеко от железнодорожного вокзала.
       Марк сразу понял, что Вера живет одна. Древняя Библия  на книжной полке, рядом – кажущийся теперь чуть ли не такой же древностью «Букварь» Костина и «музейная» матрешка-неваляшка в цветном сарафане, словно старые знакомые отроческих лет. Пара кресел, на одном из них гитара – часть маленькой семьи, а что неодушевленная – это вопрос спорный. Десятки музыкальных инструментов прошли через его руки, как больные пациенты через руки врача, и в любом из них он ощущал нечто тайное, почти живое и уникальное, как душа человека...
       Напрашивался, прогоняя некоторую неловкость, естественный вопрос:
       - Вера, ты играешь?
       - Да, научилась, - улыбнулась она.
       - И поешь хорошо, это я помню.
       - Вера, спойте... спой, пожалуйста. Что-нибудь, твое любимое, - попросила Таня.
      Она почему-то слегка робела перед ровесницей Верой, как ученица перед учительницей,  к которой обращаться на «ты», несмотря на ее просьбу, немного неловко.
        - Хорошо, - Вера взяла в руки гитару. – Спою вам песню Тани – точнее, Новеллы Матвеевой...
        Как она смогла угадать? Ну да, слышала, как он цитировал Матвееву на авторской встрече. Но «Дикая собака Динго»? Любимая повесть Таниного отрочества. И любимая «Песня Тани» из радиоспектакля.  Что это? Внезапная встреча двух близких душ, тайна возникновения в суете и непостоянстве человеческих взаимоотношений чувства родства, память о котором остается на всю жизнь? И низкий голос Веры, совсем не похожий на детский голосок Новеллы Матвееевой:
               
                Синее море, белая пена,
                Бурных волн бесконечная смена.
                Знаю, за той чертой, за поволокою,
                За волоокою далью далекою,
                Знаю, за той чертой,
                Вечно чудесные,
                Мне неизвестные, страны лежат.
                Ночь раздувает угли восхода,
                Замирают гудки парохода,
                Море суровое, дюны песчаные,
                Дайте запомнить мне вас на прощание.
                Дали просторные,
                Тропы неторные,
                Ты, непокорное детство,
                Прощай...
         
      По домашнему телефону Вера позвонила Коле и Шуре, которые уже давно были женаты, и успели произвести на свет сына и дочку. Они обрадовались неожиданной встрече с другом детства и пригласили Марка и Таню на ужин  - в свою новую трехкомнатную квартиру в северо-западном районе города, где особенно быстро развивалось строительство жилых домов.
       Николай после окончания медицинского института работал в отделении нейрохирургии областной клинической больницы. Шурочка воспитывала детишек, в том числе и собственную дочку Катю  в новом детском садике – недалеко от дома. Красота ее была уже не такой яркой: исчезло солнечное сияние волос и глаз, особое ее очарование в отрочестве. Волосы стали просто рыжими, а глаза просто зелеными. Шура вполне успешно боролась со своей склонностью к полноте, но  фигура ее и черты лица слегка укрупнились и расплылись. Чему она, впрочем, значения не придавала и выглядела вполне счастливой женщиной.
       Засиделись за столом, разумеется, допоздна, отправив спать в детскую Витю, Катю и рыжего кота Тараса. Таня спиртного не пила. Впрочем, и все Серебряковы крепких напитков не жаловали: в бокалы наливали только сок и легкое вино. «Танюша, ты не ешь, а клюешь, как птичка», - добродушно заметила Шурочка, но Марк не придал этому значения. Так было всегда: в компаниях Таню больше интересовали разговоры, чем подаваемые на стол блюда. Она с удовольствием слушала воспоминания о детстве и  юности в Старокняжинске.  Самого Старокняжинска на карте уже не существовало – он был переименован в честь какой-то выдающейся партийной личности, не то родившейся, не то впервые засветившейся в этом маленьком городке...  Они часто смеялись:  Шура сопровождала воспоминания  рассказиками  из серии «говорят дети» - она собирала и записывала все услышанные ею «перлы»  детсадовцев и собственных чад.
      Но внезапно Таня побледнела и прислонилась головой к плечу мужа...
      - Танюша, что? Опять?..
      В ответ на встревоженные взгляды, пояснил:
      - Ей плохо – что-то часто в последнее время...
      - Не боись, а на что мы  тут – медики? – сказал Николай.
      Вера увела Татьяну в спальню, Коля последовал за ней со словами:
      - Сейчас попробуем определить, в чем дело. Думаю, ничего там страшного нет...
      - Мне кажется, твоя жена просто беременна, - сказала Шурочка, когда они остались вдвоем.
      Такая мысль ему не приходила в голову, прежде всего потому, что восемь лет назад, после очень тяжелых преждевременных родов, когда Таня чуть не умерла, а ребенка, мальчика, спасти не удалось, врачи сказали, что детей у нее, по всей вероятности,  больше не будет, да и сердце  слабое – лучше не рисковать. Они оба уже смирились с этой мыслью.
       Тане  было свойственно стоически переносить все неизбежные жизненные испытания, и всю свою нерастраченную материнскую нежность она перенесла на детей Оли и Сергея: худенького, темноволосого «Пуськина» и тезку – Танюшку, забавного, сероглазенького «пухлячка», с круглой мордашкой в ямочках, о которых Оля, смеясь, говорила: «Татошка все наши семейные ямочки унаследовала: папину – на подбородке, бабушкины – на щеках и мою, дурацкую – на кончике носа»...
       Когда он сказал  Шуре, почему беременность маловероятна, она только покачала головой недоверчиво:
       - Мой Коля атеист, и тот говорит, что там, где врачи бессильны, иногда все происходит не иначе как по воле Божьей. Даже от четвертой стадии рака иногда излечиваются чудом – очень редко, правда, но бывает. У него самого был один такой случай – безнадежный больной вдруг пошел на поправку, и до сих пор жив. А с детьми – так еще чаще. Сколько пар годами не могут родить, усыновят ребенка, еще и не одного, а потом – раз, и свой вдруг рождается...
       Николай вернулся из спальни минут через двадцать.
       - Пусть женщины там посидят, посекретничают, - сказал он
      И добавил  - в ответ на вопросительные взгляды жены и гостя:
      – Сдается мне, Марк, что месяцев через шесть с половиной ты станешь отцом.
       - Ошибки быть не может? – он все еще не мог поверить, что угроза  страшного диагноза – этот дамоклов меч  над  их  благополучной, устоявшейся, размеренной  жизнью, теперь миновала. 
       - Разумеется, я – не ретген и не гинеколог, - пожал Николай плечами. – Но некоторая медицинская чуйка есть и у меня, и у Веруньки. Сестра моя склоняется к той же мысли, а  я привык ей доверять больше, чем себе.
       - У Тани  еще одна проблема – сердце...
       - Я заметил. Думаю, тоже пока  ничего страшного. Кое-какие рецепты  напишу, купишь в аптеке – ребенку это не повредит, но укрепит сердечную мышцу. Диета еще нужна особая – ну, я все тебе изложу в письменном виде, чтобы не забыл. Береги жену, Марк, - славная она у тебя девочка.
      - Совсем молодая еще, - добавила Шурочка.
      «Старше меня на полтора года», - про себя усмехнулся Марк.
      Вслух ничего не сказал, хотя жена никогда своего возраста не скрывала. Они оба привыкли к тому, что Таня выглядит гораздо моложе своих лет, и, разумеется, ему это нравилось...
       Медицинская «чуйка» Николая и Веру не подвела: через шесть с половиной месяцев, в новогоднюю ночь, Таня благополучно родила мальчика. Он был вполне здоров и плакал редко. А когда не хотел спать и начинал плакать, они включали старый стереофон и ставили пластинку с «Забытым» вальсом Шопена...
      
       В первую ночь после выписки из роддома, сын, еще не имеющий имени,  засыпал под мелодию вальса,  навсегда соединившего сердца его родителей задолго до его рождения. Они  никак не могли найти для ребенка подходящего имени.  Ждали почему-то девочку (до повсеместного УЗИ еще оставались годы), хотели назвать Олей, но родился мальчик. Марк обнимал жену и слушал ее шепот. Она никогда не называла его уменьшительными именами, любовными словечками, типа Маркуша, зайчик, котик и тому подобное. Она просто слегка тянула единственный гласный звук его имени, но в этом было столько нежности, что его сердце мгновенно отзывалось ответной, вслух не высказанной нежностью и желанием подарить ей всё счастье бесконечной близости, которое испытывал сам, даже большее, если только это было возможно...
       - Ма-арк... Смотри, он такой милый, когда спит... И когда просыпается: сам светленький, а глаза темные, как у тебя... И губки совсем твои, посмотри... Он такой красивый, что мне даже страшно... Такой родной... Давай назовем его Родионом? Родиком...