Ты позовешь, и я отвечу. 4. Флешка Татоши

       Марк Смольников, бывший знаменитый писатель, лауреат нескольких литературных премий Роман Ковальский, спиться не мог при всем желании: его организм не принимал лишних доз алкоголя. И хотя после смерти сына и жены Марк несколько раз пытался обмануть свою природу, она обманываться не желала, извергая все, чем он пытался затуманить  изнывающий в хронической депрессии мозг. Это было так противно и нечисто, что Марк  предпочел хроническую депрессию хроническому алкоголизму, и вообще перестал покупать спиртные напитки, даже пиво, заменив их качественными сортами кофе и чая.
       После смерти Тани он продал квартиру в Москве и почти безвылазно жил в Родниках – в «уютном домике» Таниной прабабушки, давно перестроенном под двухэтажную дачу, со всеми городскими удобствами.
       Теперь он ничего не писал и нигде не печатался, преодолевая тягу к  сочинительству, словно вредную привычку. Чтобы чем-то занять время,  свою творческую деятельность он преобразовал, перенеся ее на дом и сад, где тоже не должно было оставаться ничего лишнего, неряшливого, неотесанного...
     Днем работой он заглушал тоску, вечером и в ночные часы бессонницы смотрел новости по интернету, иногда находил какой-нибудь старый фильм на ретро-канале телевизора или перечитывал книгу из домашней библиотеки. В сущности, и телевизор, и библиотека уже потихоньку становились чем-то, вроде старенького, но еще живого «друга юности» - стереофона. Любой фильм, книгу, музыкальное произведение  можно было найти в интернете. Но по старой привычке держать перед глазами печатный текст,  Марк сохранил в Родниках лучшие книги своей библиотеки, в том числе и некоторые из книг сгинувшего в никуда иллюзиониста – в тех же «камуфляжных», теперь, казалось бы, смешных и ненужных переплетах.  Какое-то время писать, печатать, читать, говорить  можно было что угодно, но  Марк, даже и в те, относительно свободные годы, понимал, что вскоре начнется очередное «завинчивание гаек». И примерно представлял, кто одним из первых станет очередным объектом преследования. Вера Серебрякова, далекая, уже старенькая, семидесятилетняя Верочка – неизвестно, жива ли она вообще, но, если жива, то вряд ли изменила своей способности оставаться вечной «инакомыслящей»... 
       Марк сохранил  не только стереофон, но и пластинку с вальсами Шопена, которую невообразимую бездну времени назад подарила ему Таня. Сохранил настолько, что даже качество звучания ее почти не пострадало. Но сама Таня навсегда исчезла из его жизни, как исчезли почти все, кого он любил, - за порогом смерти, или затерявшись где-то на маленьком шарике земли, слишком огромном для ее крошечных обитателей.
       В середине девяностых Сергей и Саша Максимовы погибли в собственном «жигуленке», и виновников этого  странного ДТП, весьма смахивающего на заказное убийство, так и не нашли... Через несколько лет  Оля   Максимова сгорела от скоротечного рака...  Танюшка Максимова, выйдя замуж за болгарина, исчезла  в соседней стране - Марк даже точно не знал, в каком городе она теперь живет...   В новогоднюю ночь, на грани двух веков, выпал из окна десятого этажа сын Родион... Умерла Ирина Михайловна, умер от инфаркта «толстокожий» брат Мишка, детский хирург-онколог. И два года назад остановилось сердце Тани...
      Только отец Марка по-прежнему занимался своей астрофизикой, сохранив в полной степени умственное,  и в относительной – физическое здоровье.  Надеялся вскоре отметить свой девяностолетний юбилей. За продолжительность жизни отвечает длина теломер в хромосомах, что может передаваться генетически.  Но если собственные теломеры бывшего бумагомарателя и способны были подарить ему еще пару десятков лет жизни, то  смысл этой жизни они передать ему не могли...
      Какой-то смысл, конечно, еще оставался, в большей степени инерционный. К примеру, постоянно следить за порядком, чистотой и уютом в пустом доме, как будто, если в кухонной раковине возникнет шаткая пирамида немытых тарелок и кастрюль, а постельное белье на кровати заскорузнет от грязи, Таня умрет окончательно. И тогда никакого смысла в его жизни вообще не останется, кроме старой пластинки с вальсами Шопена и тонкой школьной тетрадочки – со стихами Родика...
       И «Забытый» вальс, и стихи сына воскрешали в его памяти живые, яркие картины прошлого...
       В конце семидесятых, летом, он заканчивал свою очередную фантастическую повесть: «Белка в колесе Мёбиуса», и сюжет ее неотвязно вертелся у него в голове, даже когда они все вместе отдыхали в Родниках. Ждали Сергея, который, как всегда, задержался на работе. Дети втроем отправились куда-то погулять – мамы отпускали их и в лес, и на речку под присмотром ответственного товарища – пятнадцатилетнего Сани, бывшего «Пуськина». Светлана Владимировна в выходной работала в своей библиотеке. Тане и Оле для стряпни понадобилась отсутствующая в холодильнике сметана, и они отправили Марка в поселковый магазин, со списком еще каких-то необходимых продуктов и напутствием: «Сдачу не забудь», всегда для него актуальным в период «полного погружения». Сдачу он не забыл, хотя, возвращаясь, все еще витал в мире собственного воображения. Внезапно, в диалог незримо сопровождающих его героев повести,  вплелись знакомые детские голоса:
       - Ну, пожалуйста, взмахни крылышками и улетай! Ну, пожалуйста!
       - Родик, ты смешной. Как она может улететь? Она же мертвая...
       - А я хочу, чтобы она ожила... И полетела...
       Марк вернулся из бесконечной петли Мёбиуса в реальность: на скамеечке возле дома сидели восьмилетняя Танюшка и четырехлетний Родик, склонившись головами – русой с косичками и светловолосой, кудрявой – над Таниной ладонью.
        Рядом стоял Саня и снисходительно поглядывал на малышню. Марк передал ему авоську с продуктами, велел отнести «мамам»  и подошел к детям.
        - Ну-ка, юные исследователи, что у вас тут такое?
        На пухленькой Танюшкиной ладошке лежала большая бабочка, синяя, с белыми узорчатыми «оборками» по краю крыльев.
         - Бабочка, - ответил Родик. – Нам ее бабушка Аня подарила, вон в том доме она живет, у нее там много бабочкиных мавзолеев.
         Сын показал коробочку с открытой стеклянной крышкой, из которой была осторожно извлечена неподвижная обитательница «мавзолея».
        Пожилая соседка, Анна Львовна, как оказалось в дальнейшем, была вдовой ученого-энтомолога, который всю жизнь собирал коллекцию бабочек.
        - Ну да, подарила, - улыбнулась Таня всеми своими ямочками. – Ты у нее выпросил своего синего махаона, так и скажи.
         Ни одна женщина, от трёх  до восьмидесяти лет, не могла устоять перед Родькиным обаянием...
        - У бабушки Ани их много, разных.  Я сначала не знал, какую выбрать. Там ещё была  с белыми крыльями - очень красивая...
        Родик слегка запнулся, вспоминая, и с трудом выговорил сложное название:
         - Мнимо-зима...
         - Мнемозина, - поправила Таня, необидно, ласково усмехнувшись.
         - Ну да, мнемозима. Я ее хотел для Тани выпросить. Но она сказала, что ей не надо...
          - А зачем? – дернула круглым плечиком в бежевой майке Танюшка. - Я живых больше люблю...
          -Ну да, они все мертвые, - вздохнул Родик. -  Я хотел бабочку из мавзолея вытащить, чтобы она на улице ожила и полетела. Но Таня говорит, так не бывает... Папа, она не может ожить?
        - Нет, Родик, к сожалению, не может.
        - Никогда?
        Марк промолчал, но печальным эхом откликнулась Танюшка:
       - Никогда...
      
        В день  рождения, когда ему исполнилось пятнадцать, Родион впервые прочитал родным свое  стихотворение.

Мнемозима

Татоша, детство улетело...  Нам
Не уловить его  - и это норма -
Не усыпить парами хлороформа
И не причислить к вечным чудесам,
Иголкой не пришпилить крыльев взмах...
Но память превращает в лето – зиму:
День солнечный в далёких Родниках,
Где с  махаоном синим  – «мнемозиму»
Я жаждал – для полёта – воскресить
И в бесконечность неба – отпустить...
.

        - Вот странно, – сказала старшая Таня, когда Родик прочитал  стихотворение, по детской, еще не изжитой привычке жить с открытой душой, ничего не скрывая от тех, кого он считал своими друзьями. – Раньше никаких  стихов не сочинял - и вдруг такое: как будто писал человек, умудренный жизненным опытом.
       - Мама, а пятнадцать лет, по-твоему, не жизненный опыт? Это примерно пятая часть человеческой жизни, разве мало? Если хочешь знать, я всегда сочинял стихи, лет с пяти. Только не записывал. Поэтому они прилетали и улетали. Это первое стихотворение, которое я захотел запомнить. И потому записал.
       - А почему не записывал? – поинтересовалась Оля.
       - Ну, я же с бумагой и ручкой не хожу. А стихи рождаются мгновенно – на бегу, на лету – и так же на лету забываются. «Мнемозиме» повезло – она прилетела из прошлого, когда я сидел за письменным столом и готовился к экзамену по ненавистной математике.
       - Значит, надо всегда ходить с блокнотом и ручкой, -  шутливо посоветовала Таня-старшая.
       - Понял, мамочка, - ты уже видишь меня будущим знаменитым поэтом, как папу видела – знаменитым прозаиком? На этот  раз ошибочка вышла. Поэт, как и папа, к столу постоянно прикован – пишет и пишет, а я на это не способен, ты же знаешь. И стихи мои прилетают редко. Даже если все запишу – и на одну книгу не наберется. А сейчас мне вообще кажется, что это стихотворение кто-то  написал, а я – только вспомнил. Я ведь над ним не трудился, слов не искал: как оно прилетело, так и есть...
       Марка удивило другое: что сын запомнил этот давний эпизод раннего детства, даже оговорку свою – «мнемозиму»...  Наверное, потому и запомнил, что рядом на скамеечке сидела  улыбчивая девочка Таня, и он подарил ей выпрошенное у бабушки Ани сокровище: в надежде, что уж на Таниной ладони непременно совершится чудо – и мертвый синий махаон оживет...
        - Мнемозима, - задумчиво и печально повторила  совсем уже взрослая  студентка филфака университета Таня Максимова. – Так давно всё это было – как будто во сне...
          Для Татоши, с детства предпочитающей поэзию прозе, Родники в стихотворении названого брата, тоже были «далёкими» - в смысле времени, а не расстояния...
       Они, казалось, были неотделимы друг от друга. С тех пор, как маленькая Танюшка заглянула в Родькину кроватку и замерла в восхищении. А потом гордо и нежно, сияя всеми своими ямочками, в первый раз держала его на руках. С братом Сашей не было у нее такой нежности и близости: семь лет разницы в возрасте  - не четыре.  У Тани и Родиона все детство прошло рядом – и это было очень счастливое детство. А потом пришло отрочество – и с ним явились неизбежные проблемы...
      
       Неожиданно для себя, Марк стал писать фантастические повести для детей и подростков. Они тоже имели успех, посыпались предложения от режиссеров переработать их в качестве сценариев – по ним снимались детские мультики и полнометражные фильмы.
       В одном из  фильмов главную роль сыграл десятилетний Родик. И не просто сыграл – спел несколько песен. Слух он унаследовал от отца, певческие голосовые связки – возможно, от бабушки Фаи, которую знал только по фотографиям. Мальчик был необычайно хорош и киногеничен: большие темные глаза, шапка светлых волос, стройная фигура – мамина прямая спина и гордая посадка головы. Предложения сниматься в кино посыпались от самых разных режиссеров. Девочки со всего Советского Союза засыпали Родиона горой восторженных и влюбленных писем... А Танюшка Максимова в это время переживала период «гадкого утенка»: считала себя толстой и некрасивой.
        Марк, с его вечными «глубокими погружениями», не очень вникал в отношения между детьми - что там может быть серьезного у десятилетнего мальчишки и четырнадцатилетней девочки? И фразу Родьки: «Татоша, не вздумай выходить замуж за этого Пифагора, который, как верблюд, с двумя рюкзаками за тобой бредет из школы! Дождись меня – я скоро вырасту, десяти лет не пройдет!» - никто из четверых родителей всерьез не воспринял, только посмеялись. И зря: толстенькая «Татоша» вся вспыхнула и со слезами убежала в другую комнату – мама Оля особого значения этому не придала, но мама Таня сразу же отправилась следом, чтобы девочку успокоить. Когда они вместе вернулись, Родик постарался загладить свою вину: «Татоша, не сердись на меня, мы сейчас с мамой Олей споем твою любимую песню!» И они пели – «Зеленую карету» Александра Суханова...
        Мама Таня, с ее природной чуткостью, все же уловила за шуточкой сына нечто, ее насторожившее.
        Всеми силами она старалась не допустить возникновения и развития у Родика звездной болезни. Когда кто-то восторгался его внешностью, она говорила: «Дети все красивые, потом перерастают и становятся обыкновенными взрослыми». Хвалили пение - неизменно замечала: «Ломка голоса не за горами – может, потом и вовсе не сможет петь». Насчет девичьих писем пренебрежительно заметила: «Тот, кто способен влюбиться в  изображение на экране, явно умом не блещет». Марк понимал, что Таня не совсем права: девочки влюбляются не в изображение, а в романтический образ юного, прекрасного рыцаря – смелого борца с мировым злом космического масштаба. Но никогда не возражал, поддерживая жену: меньше иллюзий – меньше разочарований...
        Родику, по поводу его шуточки насчет «верблюда с двумя рюкзаками», Таня достаточно строго выговорила, когда они вернулись домой от Максимовых: «Родион, не думай, что ты такой неотразимый, и когда вырастешь, каждая девушка будет только и мечтать о том, чтобы выйти за  тебя замуж!» «Я и не думаю, - беспечно отозвался он. – Мне каждая девушка и не нужна. Мне нужна только Татоша. Потому что я ее люблю. И она меня любит». 
        Можно было и внимания не обращать на столь несущественные печали, не слишком омрачающие их безоблачную жизнь. И не хотелось думать, но подсознательно ощущалось каждым из них, что   неторопливое и спокойное течение времени,  приближает их семейный и дружеский союз  к порогу, за которым  начнется  полоса разлук, неизбежная для всех людей на земле..
      Оля Максимова, не говоря ни слова о будущем, все чаще пела песню Сергея Никитина и Дмитрия Сухарева, от слов которой у всех печально и тревожно замирало сердце:
                Но ты мне скажи: отчего,
                Зачем эти тяжесть и мука?
                Зачем я тебя и детей
                Так тяжко люблю и жалею?
                Какою печалью болею?
                Каких содрогаюсь вестей?
                И холод зачем неземной
                Меня неизменно пронзает,
                И что мою душу терзает -
                Скажи мне, что это со мной?
      
       Уже несколько лет война в Афганистане «убивала любовь»: калечила физически и духовно молодых парней, отнимала женихов и мужей у невест и  жен - война, о возможности которой (и сорока лет не прошло со Дня Победы) когда-то говорила Таня Азаренко.
       И хотя пожар этой войны опалял чужие жизни где-то далеко от их мирного времяпровождения в Москве и в Родниках, его невидимое зарево словно предвещало грядущие события.  Крах «нерушимого» Союза «республик свободных» и перестройку, напоминающую политический фарс. Безумие чеченских войн, разгул беззакония и бандитизма – кровавое пиршество девяностых, жадными хищниками ринувшихся на бывшую кроличью полянку...
       
        Недели через две после того, как Родион прочитал родителям свою «Мнемозиму»,  в Родниках умерла от сердечного приступа Светлана Владимировна, любимая «общая» бабуля Родика и Танюшки. Таня Максимова на похоронах так плакала, что пришлось отпаивать ее успокоительными средствами. Родик молчал, крепко сжав побледневший рот, - как и Марк, он не умел плакать на людях...
         К тому времени он снялся в нескольких фильмах, но «звездным мальчиком» так и не стал. Скорее, его можно было назвать «солнечным мальчиком». Густые, светлые его волосы  не потемнели со временем: соединились гены матери, бабушки Светы и светло-русого деда-астрофизика.
       Мама Оля научила его играть на гитаре, а ломка голоса особых неудобств не доставляла: он пел, не напрягая связок, приятным юношеским голосом  с баритональным тембром, который обещал в дальнейшем стать вполне приличным баритоном. С этой его гитарой, песнями, неизменной обаятельной улыбкой, умением рассказывать не пошлые анекдоты, а действительно смешные истории, с его органической неспособностью к длительным и злым конфликтам, как он сам говорил, «девизом кота Леопольда: «Ребята, давайте жить дружно» - он был душой любой компании.
       Старое пианино, от которого Марк так стремился убежать в детстве, Родика притянуло лет с пяти: он уже тогда умел по слуху подбирать мелодии любимых песен, и в музыкалку ходил без принуждения, даже с удовольствием. Выдающимся пианистом не стал, да и не стремился побеждать на каких-либо конкурсах. Играл для себя, легко импровизируя и соединяя в попурри нечто совершенно разнородное.
       Но с детства на него иногда находили периоды глубокой грусти и стремления к одиночеству, которые после смерти бабушки Светы участились, превращаясь в припадки самой настоящей депрессии. Тогда все свободное время он лежал на диване в своей комнате, читал днем и ночью все, что под руку попадется. Или играл на гитаре, чаще всего напевая песню Юрия Лозы:

На маленьком плоту
Сквозь бури, дождь и грозы,
Взяв только сны и грёзы,
И детскую мечту,
Я тихо уплыву...

     Окончив школу, «певец, музыкант, артист и поэт» всех удивил – никого не предупредив заранее, подал документы в медицинский институт. И поступил.
       - Родион, ты хорошо подумал? – спросила его Таня. – Не ошибся в выборе будущей профессии? Врачом, я думаю, надо родиться. Это очень ответственно, когда в твоих руках – здоровье и жизнь человека, а диагностика – это так сложно!
       - Мамуль, я не собираюсь быть врачом. Я выбрал патологическую  анатомию, так что «пациенты» у меня будут тихие, спокойные, и в принципе, им уже будет все равно, какой я им поставлю диагноз. И вообще, скорее всего, буду вплотную изучать судебно-медицинскую экспертизу. Стану третьим в упряжке папы Сережи и Саши, возьмете?
       - Возьмем, если будешь хорошо учиться, - добродушно откликнулся Сергей.
       - Всю жизнь, каждый день видеть то, чего не хочет видеть ни один нормальный человек, - не поддержав шутливого тона, поморщилась Таня Максимова. – Не понимаю, зачем тебе это? Я бы с ума сошла...
       - А я бы, Татоша, сошел с ума, пытаясь запомнить все правила русского языка. Вот, помню со школы только одно: что «ча» и «ща» пишутся с буквой «а», и этого мне достаточно...
       Родик и впрямь никогда не учил никаких правил, выезжая на зрительной памяти: четверку по русскому ему обеспечивали диктанты и сочинения, а к доске учительница русского языка «солнечного мальчика», путающего склонение со спряжением, старалась не вызывать. Таня же пошла по стопам своих «мам»: училась на филфаке.
       - Никакая я тебе не Татоша! Хватит называть меня детской кличкой!
       - Слушаюсь и повинуюсь, уважаемая Татьяна Сергеевна! Несмотря на то, что вы недооцениваете всей романтичности моей будущей профессии. Вы только представьте: лежит на моем прозекторском столе девушка, убитая маньяком. А над ее ужасным, пролежавшим в земле пару-другую месяцев трупом, витает ее прекрасная душа и требует отмщения...
       - Родион, тебе не кажется, что такой разговор за столом несколько неуместен? – не выдержал Марк.
       - Ну, папа, не я же его начал...
       - Родик, прекрати, пожалуйста, - попросила и старшая Таня.
       Все замечали, что детская дружба бывших «неразлучников»  постепенно перерастает если не в открытую вражду, не свойственную природному миролюбию обоих, то в постоянную словесную перепалку, в которой Родион чаще шутливо нападал, а Татоша переходила в «глухую оборону».
                .
       Способность Родика «ловить на лету» стихи открыто обнаружилась за эти последние годы двадцатого века лишь пару раз.
      
       Однажды он спросил у Тани Максимовой, верит ли она в огненный ад.
       - Это учение церкви, - ответила Таня.
       - Татоша, ответ неопределенный. Почему я должен верить учениям церкви? Потому что церковь – это не компартия? А когда всех заставляли слепо верить учениям компартии – чем это отличалось от нынешней слепой веры в бога? Кстати, о компартии... Хотите, расскажу вам страшный сон Первого секретаря горкома КПСС?
       И прочитал шутливое стихотворение, так и не раскрыв имя автора, но Марк не без основания подозревал – своё собственное.

На ветру, на Спасской башне,
За звезду цеплялся я,
Но свалился вниз... И страшный
Чёрт за шкирку взял меня.

- Чёрт возьми! – сказал я чёрту. –
Значит, жили мы во лжи?
Вовремя сменить работу
Надо было мне, скажи?

В семинарии б учился,
В ванночке детей крестил,
И в раю бы очутился -
В ад к тебе не угодил?

Хохотал чёрт до икоты...
И сказал: - Мозги прогрей!
Здесь у нас попов – до чёрта,
Больше, чем секретарей!..

Вдруг явился ангел властный,
Излучая дивный свет,
И сказал: - Ты спишь, несчастный,
Потому и видишь бред!

Нет чертей и мук -  за гробом.
Но Всевышний Бог –  Он есть!
Честным будь, смиренным, добрым,
Отвергай и ложь, и лесть.

Деньги не люби. Ни к славе,
Ни к богатству не стремись.
И найдёшь, путь злой оставив,
Счастье – истинную жизнь!

Я проснулся... Как оставить
То, что кормит много лет?
Не кичиться, не лукавить,
Разорвать  свой партбилет?

Отказаться от идейки,
Что я – совесть, ум и честь?
И в столовой за копейки
Под завязку – не поесть?

Для иных дел – нет талантов,
Сам себе уже не рад...
Может, впрямь пойти к сектантам
Или сторожем – в детсад?

Но – раз нет загробной жизни! -
Пусть хранит меня от бед
В закромах моей Отчизны
Мой любимый партбилет!

       Таня Максимова над шутками Родика не смеялась...
       Она увлеклась исследованием жизни и творчества Николая Заболоцкого. «Солнечный мальчик», как обычно, подшучивал над подругой детства:
       - Татоша, стихи Заболоцкого – это не актуально! И вообще, ты у нас теперь – верующая, а твой Заболоцкий – святотатец: «Коты на лестницах упругих, Большие рыла приподняв, Сидят, как Будды, на перилах, Ревут, как трубы, о любви. Они, как дьяволы, вверху В своем серебряном меху». У него получается: Будды, то есть боги, и дьяволы – суть одно. Как ты на это смотришь?
        - Во-первых, мало ли что он писал на раннем этапе своего творчества – меня больше интересуют его зрелые стихи, - сердито взглянула на «пересмешника» Таня. – А во-вторых, я не буддистка.
        - Знаю, христианка. Тогда сам Бог велел тебе исследовать поэзию Иосифа Бродского, не зря же ему Нобелевку дали по литературе!
        - Я не понимаю стихи Иосифа Бродского, - честно ответила Татоша. – Они для меня слишком сложные.
        - Чего уж там сложного? «Муха» - настоящий шедевр! «Однако не Зодиака то будет жертвой, но твоей душою, летящею совпасть с чужою личинкой, чтоб явить навозу метаморфозу». Никто ничего гениальнее о переселении душ не сказал, - добродушная улыбочка Родиона никак не раскрывала его истинные мысли: в шутку он говорит или всерьез.
       - Родик, отстань от меня, я не верю в переселение душ!
       - А как же тогда: «И голос Пушкина был над листвою слышен, И птицы Хлебникова пели у воды. И встретил камень я. Был камень неподвижен, И проступал в нем лик Сковороды»?
       - Ты сам прекрасно понимаешь, что это стихотворение Заболоцкий написал не о переселении душ.
       - А в их бессмертие веришь – как христианка?
       - Это разные понятия.
       - Не вижу особой разницы.
       - То есть, ты, Родион, к религии вообще относишься отрицательно? – вмешалась в разговор Оля Максимова.
       Оле не нравилось внезапное увлечение дочери православием, и хотя открыто она об этом никогда не говорила, но в словесных дуэлях Татоши и Родика, неизменно занимала сторону последнего. Все остальные старались сохранять нейтралитет.
       - Да вот, мода такая пошла – примерять на себя религиозные одежки, - усмехнулся Родион. - Я тоже было подумал: может, какую надеть? В связи с этим, вопрос немного поисследовал. Если Бог для всех людей один, почему он такой разный во всех этих многочисленных конфессиях? Да и в сферах его деятельности – разделение, чего, по сути, быть не должно. Взять хотя бы католичество – это вроде всемирной кассы, где продают билеты в небесный рай во главе с Девой Марией. Индуизм, с его тантрами, мантрами, многоруким Шивой, танцующим Кришной, слоником Ганешей и прочими живописными персонажами – это уже театр, причем, детский. Протестантский строгий бог тоже достаточно многолик, но, в основном, заседает в прокуратуре, а православный добрый боженька, наоборот – в адвокатской конторе.  Мусульманский бог застрял в далёком прошлом, в рабовладельческом строе: прими свою земную ношу без размышлений,  твой повелитель думает за тебя, абсолютная покорность ему - вот дорога в райские кущи. Бог радикального ислама – предводитель джихада, не знающий жалости и милосердия к иноверцам. Бог иудеев – это бог только одного маленького народа.  Ну а в буддизме, конфуцианстве и тому подобном – там, по сути, и вообще никакого бога нет. Не нужно быть богом, чтобы придумать учение, якобы приближающее грешных человечков к высшим сферам.  Ну, тут уж, как говорится, каждому своё.
       Марк невольно вспомнил сбывшееся предсказание Андрея Шмелева о том, что он доживет до тех времен, когда рухнет атеистическое государство, и люди вновь обратятся к различным церквям, «боги» которых между собою «не дружат». «Что религия, что атеизм – и то, и другое спорынья», - явственно прозвучал в его памяти глуховатый голос Шмеля...
      - Татьяна Сергеевна, - продолжал сын свой устный шутливый трактат о религиях, - тратит  драгоценное время на церковнославянский язык - это потому, что православному боженьке нравится, когда ему молятся на непонятном древнем наречии и поклоняются древним костям. Тань, ты тоже пойдешь  в церковь - мощи целовать? Тогда чем тебе мои будущие трупики не приглянулись?
      - Родик, что ты пристал к девочке? – не выдержала старшая Таня, поддержав молчаливо нахмурившуюся Таню младшую. – Каждый делает свой выбор – и его надо уважать!
       - Ладно, Татоша, прости меня, я не прав, - охотно согласился Родион. – Я понимаю, что  именно по своей доброте душевной ты ищешь правды у небесной адвокатуры... Но что-то слишком много в последнее время появляется в  коридорах этой адвокатуры разных  бандюганов с золотыми крестами на волосатых грудях и свечками в кровавых лапах. Как и всякой прочей шушеры. Поэтому я предпочел свою изношенную, дырявую одежку агностика. Как там Бродский писал: «то ли вера слаба, то ли нервы слабы». А еще лучше он сказал, когда был совсем молодым: « Поэта долг – пытаться единить края разрыва меж душой и телом. Талант – игла. И только голос – нить. И только смерть – всему шитью пределом»...
       - А сам говоришь, что в бессмертную душу не веришь, - упрекнула Таня Максимова.
       - А где здесь сказано, что окончательный разрыв между душой и телом ведет к бессмертию души?
       - Но это же очевидно!
       - Для меня – нет. В том же стихотворении начало: «Мои слова, я думаю, умрут»... А я бы вообще написал: «Мои мозги, я думаю, умрут, и время улыбнется, торжествуя», поскольку мозги – это и есть душа. Я – не Иосиф Бродский,  хотя и ему не чужды были сомнения, почитайте его стихотворение «Памяти Т.Б.».  А в принципе, Татоша, ты права: «Лесная сторожка», «Противостояние Марса», «Чертополох» Заболоцкого – гениальные стихи. Гениальнее всего Бродского, вместе взятого.
       - Родик, - неожиданно вступила в разговор Оля. – А что ты думаешь о Свидетелях Иеговы? Знаешь, кто они такие?
       - Знаю, несколько раз с ними на улице беседовал, почитал кое-что из их литературы. Даже на собрание один раз пошел – из любопытства.
       - Ну и как впечатление?
       - Немного напоминает религиозный лекторий, детский сад и хоровой кружок в одном флаконе. Но люди хорошие, мне понравились. И поют неплохо. Хотя у них все поют – без строгого отбора в церковный хор. И лекция была  интересная. Только все это тоже не для меня – членство в организации, хождение с брошюрками по домам. Спасение людей, которые спасаться не хотят, и тебя же за это пошлют подальше.  Единственное, в чем я с ними полностью солидарен: не может программа работать без компьютера, нет зрения без глаз и слуха без ушей, нет чувств и мыслей без синапсов, связующих нейроны. Нет никакой бессмертной души. Поэтому не могу повторить вслед за Бродским, что «когда расстаются двое, то, перед тем как открыть ворота, каждый берет у другого что-то в память о том, как их век был прожит: тело – незримость; душа, быть может, зренье и слух». Для меня это не «быть может», а быть не может: нет никакого зрения и слуха после смерти. Не верю я, что умершие уходят «в ту страну, где все мы души всего лишь, бесплотны, немы, то есть где все – мудрецы, придурки, - все на одно мы лицо, как тюрки»...
       И неожиданно для всех закончил свое «выступление» шутливым и жутковатым экспромтом:
                Нет, я не Бродский.
                Не опознан
                Во льдах прозекторской
                Талант:
                Забивший жабры мглой крупозной
                И мутным крошевом
                Мутант...
      - А что-нибудь не такое патологично-анатомичное сочинить можешь? – в отместку слегка растерянно съехидничала верящая в бессмертную душу  Таня-младшая.
      - Специально для вас, Татьяна Сергеевна! «Погиб поэт, невольник чести, Пал, оклеветанный молвой»... Пардон, забыл, что я еще и не Михаил Юрьевич... Ладно, не будем заниматься плагиатом. Оставим также на время вопрос о существовании бессмертной души. Какие еще есть у тебя неразрешимые вопросы, а, Татоша?
      - Ты серьезно?
      - Вполне.
      - Тогда скажи, что такое время?
      - В стихах?
      - Естественно.
      Минуты две Родион молчал, и Таня уже хотела сказать что-то насмешливое в его адрес, но не успела...
      -  Татоша, время - это мельник:
        Лет жерновами перемелет
        Всё -  и алмазы, и труху,
        Любовь и боль, восторг и муку.
        И вдохновение, и скуку,
        И высший смысл, и чепуху...
        Из тяжких мук – мука легка:
        Не испечешь ковригу хлеба...
        По ветру – пыль...
        По краю неба -
        Мечты, надежды, облака...
       - Родик... Ты это сам, сейчас сочинил? – решилась спросить Татоша после достаточно длительного всеобщего молчания.
       - Нет, не я, - ответил он беспечно, со своей неотразимой улыбкой «солнечного мальчика». – Это стихопат одного психопата, страдающего биполярным расстройством и раздвоением личности – по имени Ноидор Вокиньломс...
   
   Месяца через три после этого разговора, в Родниках, на берегу реки у костра, Таня-младшая и Родик долго сидели вдвоем и о чем-то разговаривали, подкидывая в костер шишки и хворост. Все остальные, кроме Марка, который рыбалку не любил, отправились с удочками на реку. Марк сидел в стороне, у него был период очередного «глубокого погружения» в детективную повесть: «Сезон охоты на пушных зверей». К разговору взрослых детей он не прислушивался, и случайно уловил только его окончание, когда уже были слышны голоса рыбаков, возвращавшихся с речки.
       - Вот и уйди из этой лжи, - сказал Родион. – А я уйду из неверия...
       - Куда? – тихо спросила Таня. – Я не знаю, куда мне идти...
       - Давай уйдем вместе – к ним...
       - Ты думаешь, у них – истина? Сам же говорил – сказки...
       - Лучше уйти в сказку, чем в пустоту, или под венец с человеком, которого ты не любишь.
       - За меня не решай, пожалуйста, кого я люблю, а кого – нет. Что ты вообще знаешь о любви?
       - Ну да, не дорос еще: ты меня старше аж на четыреста лет! Но я не думаю, что любовь – это  самообман. Ты внушила себе, что до двадцати пяти лет непременно нужно успеть выйти замуж, а, значит, пришла любовь. И теперь со своей любимой Бородицкой берешь пример: «И если я когда поцелую крест, То я на твоей груди поцелую крест»...  Татоша, я не из ревности это говорю, поверь, ты – друг моего детства,  на всю жизнь, и я очень хочу, чтобы ты была счастлива. А с Василом этим ты счастлива не будешь...
        - Потому, что он – болгарин? Вот уж не думала, что ты – националист.
        - Несправедливый упрек, Татоша. Я никогда не был и не буду националистом. Будь он русским, украинцем, белорусом, греком - я сказал бы тебе, что сказал. У него на лбу написано: «Пришел, увидел, победил», нашёл себе бесплатную  кухарку и домработницу и пойдёт побеждать дальше -  блуд и прелюбодеяние прощает добрый православный боженька...
        - Моя личная жизнь тебя вообще не касается! – сдавленным голосом оборвала его Таня, встала и ушла навстречу «рыбакам»...
        Марк явственно услышал слова сына, спокойно, негромко и безнадежно сказанные ей вслед:
        - Мой друг, моя сестра, мой свет, моя беда, ни к жениху тебя, ни к церкви не ревную. Но буду умирать я – даже и тогда, и даже на твоей груди – креста не поцелую...
        Никто еще не знал, что Таня беременна - от тридцатилетнего болгарского инженера-строителя  Васила Генчева, с которым познакомилась совершенно случайно, как в фильме «Москва слезам не верит». Правда,  не в электричке, а в метро, и  вместо эпизода с нечищеной обувью была сплошная романтика  - со случайно оброненной Таней и ловко подхваченной кареглазым пассажиром книжкой стихов Марины Бородицкой... 
      
        А часы жизни Сергея и Саши Максимовых уже отсчитывали последние недели, и затем наступил кошмар реальности, навсегда разорвавший «дней связующую нить» - для всех, оставшихся в живых, но особенно – для Родиона...
       Незадолго до трагической гибели отца и брата, Таня венчалась с Василом Генчевым в православной церкви, а вскоре после похорон они уехали в Бургас – закончился трудовой договор Генчева с какой-то строительной организацией.
       Похоронив мужа и сына, Оля Максимова на уговоры дочери уехать вместе с ней и Василом «из этой, Богом проклятой страны», ответила: «Нет, Танечка, у тебя теперь своя жизнь – там я буду всем чужая. А у меня здесь – могилы Сережи и Сани, здесь Марк и Родик, а главное – моя Таня». «Мама, а как же твой будущий внук или внучка? – слезы из красных, заплаканных глаз Тани-младшей вновь обильно оросили ее неистребимые ямочки. – Без тебя вырастет?» «Ничего, я думаю, болгарская бабушка тебе поможет»...
      
       На первый взгляд, в жизни Родика после разлуки с Татошей ничего не   изменилось, но тридцать первого декабря он впервые ушел из дома – встречать Новый год в какой-то незнакомой компании. Они остались втроем – Марк, Таня и Оля - казалось, понимая и принимая его решение покинуть поредевший круг: было совсем невесело...
    
        Примерно через год Родион огорошил родителей внезапным сообщением:
       - Дорогие мама и папа, можете меня поздравить – непонятно, с чем, конечно, но я женюсь...
       За это время он успел уйти из медицинского института, окончил ускоренные курсы английского языка, зарабатывал переводами, иногда проводил время с какими-то своими старыми и новыми компаниями, но чаще валялся на диване с книгами или, слушая музыку, смотрел в потолок...
       - Как это ты умудрился? – растерянно поинтересовалась Таня.
       - Примерно, как Медведь из «Обыкновенного чуда»: схватил за руки двух первых попавшихся девчонок и предложил обеим выйти за меня замуж. Одна была поглупее – согласилась...
   
        Марк запомнил  день, незадолго до свадьбы, когда  невеста Родиона Оксана пригласила будущих родственников  на выставку художественного стекла и фарфора...
       После  «семейной экскурсии» Родик  отправил Оксану на такси к ее родителям, и ночевал дома, устроив «семейник» вместо «мальчишника».  По своему обыкновению, пошутил в разговоре за ужином:
       - Окся жалела только о том, что не может скупить всю эту красоту – чтобы в дальнейшей семейной жизни перебить ее о мою голову.
       Так он всегда называл свою невесту, а в дальнейшем, жену – Оксей, а свой семейный союз – «оксюмороном»...
       - Родион, может, зря все это? – не выдержала Таня. – Зачем связывать себя на всю жизнь с человеком, с которым у тебя так мало общего?
       - Какая разница, мамуля? – пожал плечами сын. – Не женюсь на Оксе – на ком жениться? На ее подружке Полине? С ней у меня еще меньше общего.
       - Зачем тебе вообще так рано жениться? – вступил в разговор на стороне жены Марк.
       - Кто бы меня об этом спрашивал, - усмехнулся Родион.
       - Я был уверен, что мы с твоей мамой будем вместе счастливы. И, как видишь, не ошибся. А ты сейчас в чем уверен? Что разойдешься через год-два, пока не началось битье посуды о голову?
       - В чем уверен? Только в одном: «Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» - это я вам цитирую Библию в Синодальном переводе. По крайней мере, в этом плане у нас с Оксей – полнейшая гармония.
       - Надолго ли? – вздохнула Таня.
       - А что в этой жизни вообще – надолго? – и Родик усмехнулся так странно и устало – почти стариковской усмешкой...
      
   Последние годы двадцатого века стали для Марка временем обдумывания и создания  романа «Смерть Иллюзиониста» - как оказалось в дальнейшем, это была «лебединая песня» всей его литературной жизни.
       Идея возникла внезапно, когда на улице он впервые взял у молодого человека, раздающего прохожим религиозную литературу, небольшой буклет.  До этого он никогда не читал брошюры Свидетелей Иеговы (как, впрочем, и газеты баптистов и адвентистов, которые иногда вытаскивал из почтового ящика) и вежливо отказывался от всех предложений поговорить на религиозные темы. Но внезапно его заинтересовал рисунок на буклете: маленький земной шар в огромной руке напомнил ему  «предпоследний фокус» Андрея Шмелева...
        Происходящие в мире и в бывшем Советском Союзе события заставляли задуматься о природе зла и о собственном литературном творчестве. Детективы середины века, где  подчеркивалось «противостояние» преступного мира и  рыцарской самоотверженности неподкупно борющихся с этим миром следователей,  стремительно стали вытеснять книги и фильмы с совсем иной, бандитской «романтикой», где не всегда было понятно, кто преступник, а кто – борец с преступностью, и на первый план вышло не столько сражение добра со злом, сколько всепоглощающее чувство мести. А романтичную фантастику смёл неудержимо хлынувший сквозь открытые теперь информационные границы поток литературы и кино в жанре «хоррор». И вся эта патологическая жестокость и жуткая мистика пользовались огромной популярностью у читателей и зрителей.
        - Это как дети – страшилки друг другу рассказывают, когда о смерти  узнают, - грустно пошутила Таня. – Чтобы не так бояться жить в менее страшной реальности.
        - Может, и мне какую-нибудь страшилку написать? – усмехнулся Марк.
        - Можешь попробовать, конечно. Если получится. Тогда и псевдоним другой придумай, как там вначале шутил – Мрак Черный? Роман Ковальский – писатель другой, более светлой эпохи...
        Марк все-таки решил написать свою «страшилку», не меняя псевдонима, - после того, как прочитал сначала буклет Свидетелей Иеговы о незримом правителе мира, а затем - книгу Эндрю Найдермана «Адвокат дьявола». Книгу эту на английском языке раздобыл где-то Родион – хотел попробовать свои силы в художественном переводе. Бросил на середине: «Оказывается, не моя это тема – как хитроумный Птицелов ловит своих птичек. И юридическая сторона вопроса меня не увлекла».  Марк из любопытства книгу прочел – в разговорном английском он был не силен, но тексты воспринимал легко. Свобода воли – и проблема выбора в мире, где правит зло, легли в основу его романа.
       
       Главными героями романа стали: Олег  Сажин – непризнанный писатель из глубинки, из тех, кто годами пишет «в стол», не имея ни малейшей возможности пробить собственные произведения в печать, и Эндрю Шиммель – богатый американский издатель, бывший фокусник и переплетчик книг Андрей Шмель, Иллюзионист.
        Действие в «параллельном мире» романа  происходит в последней четверти двадцатого века, и, соответственно,  все его герои  гораздо моложе своих прототипов. Описывая детство и юность своих персонажей, Марк многое взял из жизни, с поправкой на иные времена и жизненные  обстоятельства. К примеру, отец Андрея и Георгия, воздушный гимнаст, не уехал за границу, а погиб в результате несчастного случая в цирке, после чего их красавица-мать, спровадив в провинцию к бабушке нелюбимого Гошу, выходит замуж за крупную «партийную шишку».
       Андрей растет эгоистичным и безжалостным, в гостях у бабушки издевается над младшим братом, над его любовью к животным – мучает домашних питомцев у Гоши на глазах. Ему смешно, когда не умеющий драться «слабак» бросается на защиту своих «цуциков».  При этом у Андрея есть необычное хобби: он увлекается всякого рода фокусами, даже сам изобретает некоторые из них. Дальнейший сюжет повести «Два шмеля и ночная фиалка» особых изменений не претерпевает, с одним значительным исключением: обаятельный красавец Андрей Шмель гораздо эгоистичней, коварней, развратней, страшнее реального Шмеля. Он жаждет абсолютной власти над людьми и готов отомстить каждому, кто не желает этой власти подчиняться. Поэтому совершает жестокие, заранее спланированные преступления...               
       Наделенный не слишком выдающимся литературным даром, «середнячок»  и «книгочей» Олег Сажин никогда не жил в столице: он родился и вырос в небольшом сибирском городке, в малообеспеченной семье. Мать-одиночка Аня  Сажина  работает парикмахершей в доме быта.
       Однажды в парикмахерское кресло садится светловолосый красавец, сразу же покоривший сердце романтичной парикмахерши. Вскоре Аня приводит его к себе домой, даже не подозревая, что этот человек уже совершил два убийства: жены и своего младшего брата, и теперь живет по его документам, скрываясь от правосудия. Так ненадолго пересекаются пути Иллюзиониста и начинающего писателя. Мальчишка бесит «приёмного папу», напоминая ему Гошу: на вид – тихушник, но упорно не желает подчиняться давлению силы...  Через некоторое время Шмель куда-то исчезает, а мать  Олега  кончает жизнь самоубийством.
         
        В детском доме Олег чувствует себя чужим и одиноким. Так же отчужденно от «коллектива» держатся две подружки: тихая темноволосая Ира и «рыжая бестия» Эрна. Олегу очень нравится Ира, он замечает, что эта симпатия – взаимная. Но они - еще дети, и  вскоре расстаются навсегда: Иру удочеряет семейная пара из Соединенных Штатов. Потерявшая подругу Эрна, берёт «ботаника» под своё крылышко. Вдвоём они держат «круговую оборону» против всех, кто  пытается  заставить их жить по своим «крысячьим»,  по выражению Эрны, законам... Особой красотой «возмутительница спокойствия» не отличается, но у нее удивительные волосы:  волнистые, густые и длинные, цвета красного золота. Однажды завистливые девчонки ночью отрезают ножницами ее косы. Но Эрне идет стрижка, а волосы растут быстро... 
       Эрна и Олег  родились в один и тот же день, поэтому  одновременно покидают стены детского дома, после чего вступают в брак. 
       Вскоре у них рождается дочь Злата, прелестная малышка, похожая на золотоволосого ангела.  Эрна по-прежнему  не сдается в борьбе за справедливость, в отличие от Олега, который склонен прятаться «в ракушку» - в свой дом, в свою семью и творчество. Бесстрашно сражаясь с системой, Эрна «вырывает зубами» у власть имущих «детдомовскую» квартиру, положенную по закону, но часто «уплывающую» из-под носа не приспособленных к жизни сирот. Возможно, жена  могла бы помочь  Олегу достичь успеха и в литературном творчестве.  Но они живут далеко от всех издательских центров, а денег, которые  зарабатывают, не имея образования (Олег – на почте, а Эрна – нянечкой в детском саду), едва хватает на жизнь.
        Олег, как любой  писатель, наделенный пусть небольшим, но искренним литературным талантом, не может не писать – несмотря на все неудачи. Он вновь и вновь посылает свои повести в различные издательства, но по-прежнему безрезультатно: издателей не интересует никому не известный провинциальный автор и его произведения в жанре «фантастического романтизма» - в моде мистицизм, на пороге эпоха жанра «хоррор». И тогда Олег  пишет свою первую мистическую повесть: «Отражение беды».
       
      Двое влюбленных подростков, Славка и Настя, сбежав с уроков, гуляют в старом парке, где находят бумажник с крупной суммой денег и странным  зеркалом. Заглянув в это зеркало, Настя видит только свое отражение: во тьме, словно в парке не солнечный сентябрьский день, а полночь. Но Славка видит в зеркале нечто другое: он бледнеет и меняется в лице. А потом говорит подружке странную фразу: «Никогда не беги через дорогу, Анастасия».
       Возвращаясь домой, они внезапно ссорятся, и Настя, не помня себя, бежит через дорогу – прямо под колеса быстро несущегося автомобиля, еще не видимого из-за стоящего на остановке автобуса. Славка успевает броситься за ней, изо всех сил толкнуть  в спину, чтобы отбросить на безопасное расстояние, но попадает под машину сам и умирает в больнице.
       Домой Настю  отводит ее учитель – молодой преподаватель литературы, который стал случайным свидетелем происшедшего. Несмотря на все свое сочувствие к девочке, он больше не может ничего для нее сделать. Через два часа он должен  встретить в аэропорту из командировки свою жену, журналистку, а перед этим зайти в цветочный магазин – купить букет ее любимых хризантем. Закрыв за ним дверь, Настя смотрит в черное зеркало и видит  летящий в небе и внезапно взрывающийся самолёт...
       Мать Насти, преподаватель философии в университете, находится на работе. С ее отцом-археологом они разошлись несколько лет назад.  Дед Насти недавно умер. Находясь под воздействием седативного препарата, которым остановил ее истерику  врач скорой, Настя машинально ходит по квартире:  ищет, куда ей спрятать находку. Деньги она прячет между страниц собрания сочинений Ленина в кабинете деда, а  зеркало  - в своей комнате,  и слышит, как приходит с работы мать. Мать удивленно и неодобрительно смотрит на два портфеля в прихожей, думая, что дочь привела в свою комнату Славку, которого она очень недолюбливает, считая, что эта «шпана» - не пара ее умнице, красавице, отличнице. Настя на расстоянии чувствует:  Славка умирает в больнице, и со словами: «Мама, его там нет. Его больше нигде нет», - теряет сознание...
       Считая себя виновником гибели друга, Настя впадает в депрессию, пытается покончить с собой и попадает в психиатрическую больницу. Месяц спустя, вернувшись в школу, она узнает, что жена «литератора»  Дмитрия Олеговича  погибла в авиакатастрофе.
      Итак, черное зеркало – это окно в будущее, в котором можно увидеть чью-то смерть и даже иногда - попытаться ее предупредить. С помощью зеркала, Настя спасает своего отца, увидев на черном «экране» несчастный случай на раскопках.
       Но это зеркало – также и окно в потусторонний мир, из которого к Насте приходит погибший Славка. Он совсем живой, осязаемый, он взрослеет вместе с ней, он обнимает ее и целует – это так страшно и сладко, и необходимо скрывать  от всех, чтобы вновь не попасть в психушку. Но постепенно Настя начинает понимать, что к ней приходит вовсе не Славка, а кто-то, жуткий и чужой, принимающий облик любимого...
       Заканчивается повесть тем, что Настя разбивает черное зеркало, осколки его бросает в реку, а дома обнаруживает, что купюры, спрятанные в томах Ленина, превратились в сухие кленовые листья...
      
       Понимая, что повесть его – не шедевр, и на успех особо не надеясь, Олег посылает «Отражение беды»  в какое-то новое издательство в Санкт-Петербурге, под названием «Иллюзион». Совершенно неожиданно скромную квартирку начинающего писателя посещает представитель издательства, с сообщением о том, что его повесть в скором времени будет издательством опубликована.
     Но это еще не все. Основатель и глава издательства – сказочно богатый американец, господин Шиммель разъезжает по всему свету в поисках  молодых литературных дарований, чтобы помочь им пробиться к славе. Повесть «Отражение беды» так понравилась Шиммелю, что он решил купить Олегу и его семье квартиру в Санкт-Петербурге: осталось только переехать в Питер и всё оформить юридически.  Перед молодыми супругами встает выбор: принять  предложения Шиммеля или нет. Сначала Эрна  не очень доверяет «сыру в мышеловке», а муж привык полагаться на мнение жены. Но с другой стороны, может быть, не зря Олег  так упорно трудился «в стол», и предложение богатого издателя – это благословение за все его упорство? К тому же Эрна верит в литературную одаренность своего мужа...
       Жизнь в северной столице, по сравнению с провинциальным прозябанием, поначалу кажется, чуть ли не раем, а  щедрый гонорар даёт возможность какое-то время не заботиться  о средствах к существованию. Олег возвращается к своему излюбленному жанру: отдает не только в «Иллюзион», но и в другие издательства фантастические повести, прежде написанные «в стол», а также пишет новые. Теперь издатели охотно публикуют произведения ставшего известным писателя: жанр фантастического романтизма тоже находит свою читательскую нишу. Интересные, динамичные, красочно оформленные книги охотно раскупаются еще не вымершими романтиками.
       На одной из встреч с читателями (эпизод, почти полностью взятый из жизни Марка) Олег  и Эрна Сажины встречается с подругой своего детства Ириной. Ира окончила в Штатах медицинский колледж, вышла замуж за русского нейрохирурга и теперь живет в Санкт-Петербурге.
         Внешнее благополучие жизни успешного писателя усложняется  внутренней борьбой: детское чувство его к Ирине, оказывается, не погасло со временем. Благополучие это и вовсе рушится, когда у Эрны диагностируют опухоль мозга. Все средства семьи, которые можно собрать, переехав в однокомнатную квартиру, уйдут на операцию – ждать квоты времени нет.
       Пока Олег собирает деньги и общается с хитрыми риэлторами, надеясь найти хотя бы одного, более-менее честного, происходит новая, не менее страшная беда: Злата похищена, и похитители требуют за девочку выкуп – ту же сумму, которая уйдет на операцию. Олегу предстоит выбор, для мужа и отца, страшный: чью жизнь оплатить? Жизнь Эрны, которую он продолжает любить, несмотря на чувство к Ирине: родственной, дружеской, братской любовью – всей своей памятью о совместно прожитых трудных годах? Или жизнь дочери, которая не менее ему дорога, которую он любит нежной отцовской любовью? И там, и там – равноценный риск: жена может умереть во время или после операции, девочку похитители могут убить, даже получив за нее выкуп.
       Олег скрывает от лежащей в больнице Эрны похищение дочери. Чувствуя, что скоро сойдет с ума от невозможности сделать выбор в существующем цейтноте, он рассказывает о том, что произошло, Ирине.
         Времени на раздумье нет – до последнего срока, назначенного похитителями, остается три дня. Олег ждет риэлтора, чтобы подписать договор и получить необходимую сумму для выкупа. Но вместо риэлтора приходит  сотрудник издательства «Иллюзион», и от лица господина Шиммеля предлагает ему заключить контракт: Шиммель выделяет Сажину средства для лечения жены и выкупа дочери. Взамен Олег должен написать детектив, идею которого ему в дальнейшем изложит сам господин издатель.
       Олег просит дать ему время, чтобы принять решение. Через пару часов приходит Ирина  и сообщает, что ее муж согласился оперировать Эрну бесплатно.
       . Ирина убеждает Олега: ему, во что бы то ни стало необходимо освободиться от власти Эндрю Шиммеля, который, по ее мнению, служит Дьяволу. Она считает Дьявола, или Сатану, реальной личностью. Сатана – противник Бога - ведет с Создателем борьбу за души людей, но не за бессмертные их души, которые якобы окажутся после смерти в мифическом аду, а за их жизни - всеми способами отчуждая их от Бога.
        Во всех сферах человеческой жизни, в первую очередь, на информационном поле, с помощью книг, фильмов, ролевых игр, телевидения, интернета, Дьявол сеет ложь о себе. Людей неверующих он убеждает в том, что не существует в реальности: он – всего лишь зло в сердцах человеческих. Безликое, изначально и вечно существующее – и потому неистребимое зло. Людям религиозным и верящим в мистику, напротив, внушает мысль о непреложности собственной власти.  Люди должны верить, что  он и его слуги-демоны обладают бессмертием. Только служа ему, люди могут достигнуть богатства, власти, всех высочайших наслаждений жизни, да и сам ад, куда они попадут после смерти, гораздо притягательнее рая: «лучше править в аду, чем служить на небесах» (Марк взял эту фразу из книги «Адвокат Дьявола»). На самом деле это ложь: никакого ада не существует – есть тартар, в который изгнан Сатана, вместе с его демонами. Пойдя против воли Бога, они отчуждены от вечного познания и обречены: у них осталось совсем мало времени, Бог уже вынес им приговор, и они непременно будет сначала заключены в бездну бездействия, а затем – уничтожены.
 
         
         Первоначально Марк задумал не роман, а повесть, без болезни Эрны – только с похищением Златы. Но заболела Оля, Таня повезла подругу к хирургу  Серебрякову в Санкт-Петербург, куда несколько лет назад переехали Николай с Шурочкой.  За время пребывания Тани и Оли в северной столице Марк внёс в сюжет  соответствующие изменения – хотелось верить в лучшее...
         В реальности чудесного исцеления не произошло.   Николай Серебряков сделал все, от него зависящее, чтобы хоть немного продлить Олину жизнь. Он нашел для Оли хорошего  хирурга, специалиста по опухолям поджелудочной железы, но тот сделал заключение, что оперировать уже поздно. Николай только и смог сказать, что обычно говорится в подобных случаях: что хирурги – не боги, что лучше не мучить лишний раз безнадёжно больного человека, но сделать всё, чтобы он мог уйти из жизни без лишних страданий. Тем более, если у него уже нет сил бороться за жизнь...
       
        Если бы Марку сказали, что женской дружбы не существует, он просто показал бы на Таню и Олю...
        Когда Олю Максимову окончательно выписали из больницы и отправили домой – умирать, Таня поселила подругу в комнате Родика и ухаживала за ней до самого конца, преданно и абсолютно бескорыстно...
       
        Оля умерла весной 2000 года. Вечером Марк писал свой роман, сидя теперь  уже за ноутбуком, а не за пишущей машинкой.
        - Марк, извини, что я тебя отвлекаю, - тихо сказала Таня, положив ему руку на плечо. – Оля тебя зовет. Хочет проститься...
        Второй раз в своей жизни так близко он видел, как беспощадно пожирает болезнь женскую красоту...  В кресле, откинувшись на большую подушку, сидела, нарядно одетая и подкрашенная тень прежней Оли: ежик седых волос вместо  каштановых кудрей, истаявшие руки, ямочка на заострившемся восковом носике. И этот запах болезни – несмотря на все старания Тани поддерживать чуть ли не стерильную чистоту. Его мог прогнать только  прилетевший в открытое окно весенний ветерок  – в первый, по-настоящему теплый, почти летний солнечный день...
        - Танюша, дай мне, пожалуйста, гитару, - попросила Оля. – Хочу вам спеть – напоследок...
        Что она могла сыграть теперь – этими, почти бесплотными руками, что могла спеть – голосом, обесцвеченным, как иссохший кленовый лист на тонкой веточке поздней осенью? Но она, собрав последние силы, сыграла и спела «Зеленую карету» - почти, как в прежние, бесконечно далекие и счастливые времена: «Спят, спят мышата, спят ежата, медвежата, медвежата и ребята, все, все уснули до рассвета»...   Таня плакала открыто, не пряча слез, у Марка слезы застыли - в горле, в груди, в очередной разверзающейся душевной лакуне...
        - Танечка, не плачь, Марк, не грусти. Я бесконечно вам благодарна, дорогие мои, за то, что вы у меня были. Смерть – она пока нас разлучает, и с этим ничего не поделаешь. Вера Серебрякова мне рассказала, что ее не надо бояться: она – как сон  без сновидений. Заснешь, а потом проснешься там, где просыпаются все, кто уснул... Сережа мой и Санечка...  Тетя Света... Бабушка Надя... Мои мама и папа... Это похоже на сказку, но Вере я доверяю – она удивительная. Вера - человек, который не способен лгать и принимать ложь за истину...
        Ночью Оля умерла. Таня сидела рядом с ней и держала ее руку в своей руке – до последнего, слабого, но благодарного ответного пожатия, до последнего мгновения исчезающей жизни...
        Оля попросила перед смертью, чтобы ее тело кремировали, а урну с прахом отнесли на могилу мужа и сына. Таня-младшая попрощаться с  матерью, не могла: ее вторая беременность протекала очень тяжело, несколько месяцев она лежала в больнице на сохранении. Вскоре  после смерти тещи, в Москве появился Васил Генчев – оформлять документы по наследству, и сказал, что жена родила девочку, Русану...
         Таня рассказала Марку, что Вера Серебрякова приезжала в Санкт-Петербург ненадолго: в середине девяностых она крестилась и стала Свидетелем Иеговы,  вскоре вышла замуж – тоже за Свидетеля, и теперь они вдвоем с мужем разъезжают по всей стране, в связи с какими-то делами своей организации. «Делами своей секты», - подумал Марк, но вслух поправлять жену не стал.
         - А Николай с Шурой как к этому относятся? – поинтересовался он.
         - Шура – спокойно, даже сама начала Библию изучать. Николай смирился, хотя поначалу очень негодовал – в основном, из-за их отношения к переливанию крови. Но теперь  признаёт, что альтернативные методы могут спасти жизнь, и гораздо безопаснее переливания.
        Марк не понимал, что могло заставить Веру принять такое странное решение: вступить в какую-то новую религиозную секту – «детский сад», по словам Родиона. Неужели она поверила в сказки о воскресении, новом мире и вечной жизни, которые, по понятным причинам, так увлекли бедную, потерявшую близких людей, неизлечимо больную Олю?
       По словам Тани, Вера на вид вполне здорова, по-прежнему красива и выглядит гораздо моложе своих лет. Вряд ли она страдала из-за отсутствия поклонников, и если бы захотела, могла давно выйти замуж, а не искать, как озабоченная, засидевшаяся в девах дурнушка, избранника в примитивных религиозных «кружках по интересам». Да, Вера с юности искала смысл жизни и читала Библию. Именно тогда, в шестнадцать лет, не поддавшись всеобщему зомбированию, она назвала коммунизм «последней утопией», что говорило о независимости ее мышления, а это с годами, обычно, не меняется. И Вера – слишком бескорыстный, искренний и чистый человек, чтобы прикрывать религиозным лицемерием какую-либо выгоду для себя...
         - Не могу понять, что ее заставило, - обобщил он вслух свои мысли.
         - А я могу, - сказала Таня.
         - Объясни.
         - Я лучше спою, - неожиданно улыбнулась жена и ушла в комнату Родика – за гитарой.
         
       - Слушай. Эту песню мне спела Вера: думаю, она ее сама сочинила, хотя и не призналась в этом. Аккорды я запомнила и слова переписала. Ну, Марк, строго не суди – не с моим голосом петь такие песни, просто Оли теперь нет, а Вера далеко, и спеть больше некому... Песня называется «Свет любви».

Вот глубина небес: сверкающая россыпь
Бесчисленных светил... Но кто их сосчитал,
Лучами пронизав необозримый космос,
И каждую звезду по имени назвал?
Кто звездный мир создал – необозримый космос,
И дом чудесный  - Землю
Нам с тобою дал?

Вот розы белой куст...
Кто в крохотных бутонах
Живые лепестки мог бережно собрать?
Установил часы – точнее электронных,
Когда раскрыться им и тихо увядать.
Нам чувства подарил:
Мы можем восхищенно
Цветами любоваться,
Аромат вдыхать.

Вот бабочки полет – чарующе беспечный:
Картины бытия мгновенный, легкий штрих...
Мы тоже – часть ее,
Но счастье жизни вечной
Найдет лишь тот, кто смысл и цель ее постиг.
Все могут отыскать
Дорогу к жизни вечной
В той книге, что мудрее
Сотен тысяч книг...

Свет истинной любви в основе мирозданья,
Так трудно ли нам к свету обратить сердца?
И справедливо то, что нет им оправданья -
Тем, кто не верит в мудрость и любовь Творца,
Кто сказками назвал
Все Божьи обещанья,
И не ответил сердцем
На любовь Отца...
      
         Марк слушал – и за нежным, слабеньким, чуть дрожащим голоском жены ему  почти явственно слышался низкий, уверенный, красивый голос Веры. Песню сочинила подруга его детства – Марк нисколько в этом не сомневался: стиль вполне соответствовал тем двум Вериным стихам, которые он знал и помнил. Он по-прежнему не мог бы сказать, насколько ценны эти стихи в художественном отношении – на первый план вновь выступала их предельная искренность: Вера и стихи писала, как птица поет, а птицы поют не для того, чтобы их заметили, похвалили и что-нибудь положили в кормушку...
        - Танюша, ты к ним от меня не уйдешь? – спросил он, когда прозвучали последние аккорды.
        - Почему  - от тебя? А с тобой это – невозможно? – ответила она вопросом на вопрос.
        - Наверное, они хорошие люди. Насколько я знаю Веру... Но... Я не хочу терять свою свободу, понимаешь?
        - Понимаю...  Получается, нет нам оправдания?
        - Получается, так.
        И другой, глуховатый, бесцветный голос внезапно прозвучал в его памяти: «Я хочу невозможного: абсолютной свободы, или хотя бы ее иллюзии, а Библия даже этой иллюзии не оставляет ни единому человеку... Либо ты – раб Сатаны, либо – раб Бога, третьего не дано»...
        Все лето и начало осени супруги Смольниковы провели в Родниках. Марк без конца перерабатывал сюжет своей последней повести, постепенно перерастающей в роман. Таня была уже на пенсии, работать дальше не захотела – занималась домом и садом, а  Марк в часы отдыха помогал ей там, где требовались мужские руки. В Москву их не тянуло, и они оба подумывали о том, чтобы окончательно переселиться на бывшую дачу.
       
       В последнем варианте «Смерти Иллюзиониста» Олег Сажин подписывает контракт, получает от издателя деньги, и похитители возвращают ему дочь. Пережив  стресс – чем-то явно очень сильно испуганная - девочка не может ничего рассказать, начинает заикаться и плакать, но Ирина уверяет, что это – временное явление. Эрне в нейрохирургической клинике делают сложнейшую  операцию. Какое-то время она должна провести в инвалидном кресле – с надеждой, что двигательная функция со временем восстановится.
       Злата  рисует шарик, парящий над человеческой рукой. Олег  вспоминает, фокус, который когда-то показывал ему Андрей Шмель, и догадывается, что Эндрю Шиммель – это и есть тот самый фокусник, исчезнувший когда-то  в неизвестности. Писатель понимает, что похищение дочери было подстроено Шиммелем - специально для того, чтобы постепенно превратить его в литературного раба, создающего произведения не по собственной воле, а по заказу издателя. А фокус свой Шмель показал девочке, возможно, для того, чтобы заинтересовать ее и заманить в ловушку, а, может быть, и сам хотел, чтобы Сажин обо всем догадался. После подписания договора,  Шиммель был уверен в том, что Олег окажется у него в руках, потому что не сможет выполнить все условия.
         Марк отдавал себе отчет, что ситуация немного напоминает попытку издателя Стелловского с помощью подобного договора закабалить Достоевского.  Он вполне сознательно выбрал именно такой вариант развития событий, не для того, чтобы поставить писателя мирового масштаба и литератора средней руки на одну планку, а только, чтобы ситуацию обострить до предела.
         За крайне короткий срок Сажин должен  написать  детектив, сюжет которого необходимо построить на трёх обязательных, продиктованных Шиммелем пунктах.
       1. Название «Окошко в рай»
       2. Главный герой: Cэд  Джаллер, Печальный Весельчак, добрый убийца - иллюзионист.
       3. Мумии детей.
       По условиям договора,  детектив будет переведен издательством на английский язык, впервые опубликован в Америке под другим именем, и только потом издан в России – как перевод, а не самостоятельное произведение. Если Олег не сможет выполнить  условия договора, все права на издание его уже написанных и будущих произведений переходят к господину Шиммелю.
        Написать детектив за время, оговоренное в контракте, практически невозможно, тем более, что у Олега на руках находятся маленькая дочка и жена-инвалид. Но все заботы о них, как и о быте маленькой семьи, берет на себя Ирина. Она же, хорошо знакомая с реалиями жизни небольшого американского городка, подсказывает писателю необходимые детали повествования и даже частично выстраивает сюжетную линию.
       Кто такой Cэд  Джаллер? Талантливый иллюзионист, любимец публики, особенно – детской. Сам он не может иметь детей, хотя очень их любит. Он вырос в семье американских баптистов,  ни к какой конфессии не принадлежит, но  убежден в том, что безгрешные дети,  умерев до семи лет, становятся ангелами на небе, а все, кто старше, грешники – и  будут вечно гореть в аду. Эта мысль заставляет Джаллера страдать, но однажды на него находит «озарение». Он покупает дом в уединенном месте с «райским» садиком, и постепенно перестраивает его изнутри.  Никто не догадывается, что  мозги  фокусника  не в порядке, чему, возможно, способствовала полученная в детстве электротравма.
        Олег  пишет детектив днем и ночью, с очень небольшими перерывами на еду и сон.   Странные и жуткие события происходят в провинциальном американском городке: уже не первый год здесь бесследно исчезают дети  шести лет. Полиция никак не может выйти на след преступника: он не оставляет никаких следов. Дети, скорее всего, мертвы, но до сих пор не найдено ни единого тела. В один из июльских дней  исчезает  младший брат семнадцатилетней Кейт – шестилетний Дэйви по кличке Банни, Зайчик. Девушка, не особо доверяя полиции и не надеясь на крайне встревоженных и растерянных родителей, обращается за помощью к своему другу Итану. Итан – мастер на все руки: электрик, плиточник, стекольщик. Получив сообщение Кейт, Итан отпрашивается с работы и немедленно приступает к поискам Банни.  Но с чего начать – где может пропадать этот забавный, лопоухий непоседа?  Кейт вспоминает, что незадолго до своего исчезновения, Банни сказал ей, что хочет записаться в школу фокусников. Известный фокусник в городе только один – Cэд  Джаллер, но никакой школы  он никогда не открывал. Трудно заподозрить всеобщего любимца, доброго, мягкого и всегда немного грустного Сэда в преступлении, но Кейт и Итан решают незаметно за ним проследить...
         В итоге они оказываются в «райском саду», проникают в загородный уединенный домик фокусника  и находят там спящего в кроватке Банни, живого и невредимого. Но радость вскоре уступает место тревоге и страху: Итан и Кейт понимают, что попали в ловушку. Войти в дом оказалось легко, но выйти их него – невозможно. В маленькой спальне множество забавных картинок на стенах, но нет ни одного окна. А стеклянная дверь, через которую они вошли в дом, теперь автоматически перекрыта тяжелым стальным щитом. Сеть в доме не ловит – полицию вызвать невозможно.   Итан обнаруживает, что из спальни куда-то ведет узкий тёмный коридор. Оставив подругу со всё еще спящим, возможно, под воздействием какого-то лекарственного препарата, Банни, он отправляется  на поиски выхода.
            Коридор приводит Итана в другую комнату,  не освещенную искусственным светом.  Дверь в неё открывается с помощью низко расположенной зеленой светящейся кнопки, но, не доверяя теперь никаким «добро пожаловать», Итан кладёт на пороге огромную, мягкую, но упругую  игрушку  - смеющегося   бегемота, на всякий случай взятого из спальни. Теперь дверь не может закрыться автоматически за его спиной: толстый живот бегемота благополучно выдерживает  давление.
         В комнате царит абсолютная  темнота, в ней очень жарко и одновременно очень сухо.  Чувствуется, что здесь постоянно поддерживается хорошая вентиляция, нет запаха затхлости, но витает в воздухе нечто более мерзкое, от чего, несмотря на жару,  кровь стынет в жилах... Итан пытается осветить помещение фонариком телефона, но тот уже успел разрядиться. На противоположной стене, на уровне роста ребёнка, тускло светятся две кнопки: зеленая и красная. Итан нажимает на зеленую: стальной щит поднимается вверх, в комнату врывается поток света с улицы. За большим стеклянным окном – умиротворяющий «райский» вид: фруктовые деревья, обильно покрытые зреющими плодами, цветы, обрамляющие светлые, песчаные дорожки...
      Но Итану не до этой идиллической картины, в комнате он видит поистине ужасающее зрелище: на стенах, на больших крюках, висят, словно страшные куклы безумного кукольника, тела детей, в разной степени мумификации, с белыми полотняными крылышками за спиной. К руке каждого ребенка привязан воздушный шарик с именем. И только один зеленый шарик с именем «Дэйви»  висит на крюке, вместе с парой крылышек – в ожидании  «хозяина»...  Итан – парень мужественный, у него нет времени  содрогаться от ужаса – фокусник может вернуться в дом в любое время и перекрыть им  все пути к бегству, ведь неизвестно, какие очередные ловушки он устроил для беглецов. Немного помедлив, Итан нажимает на красную кнопку. Стеклянное окно поднимается кверху, открывая выход в сад. Зеленый «рай» за окном, кажется, призывает: «Бегите!» Но Итан не торопится следовать этому призыву. Подавив чувство ужаса и отвращения, он внимательно разглядывает мумии, и приходит к выводу, что все дети погибли от сильного удара электрического тока. Не зря рама открытого окна не пластиковая и не деревянная, а металлическая. По-видимому, открываясь, окно каким-то образом замыкало  электрическую цепь, и дети, стремясь поскорее выскочить из ужасной комнаты в «райский» сад, хватались за раму  и получали смертельный удар...
        За спиной Итан слышит сдавленный крик Кейт. Она устала от ожидания и страха и пошла вслед за другом по темному коридору... С помощью кнопки Итан закрывает окно и пытается успокоить девушку, шокированную тем, что открылось ее глазам. «Зачем ты закрыл окно?- спрашивает она. – Заберем Банни и бежим – немедленно!» Итан объясняет ей, что из окна надо выскочить и вынести мальчика, не прикоснувшись к раме, что очень трудно и опасно. Толстое и прочное стекло разбить невозможно. Но Итан достает из нагрудного кармана комбинезона свой алмазный стеклорез и вырезает в стекле большое отверстие.  Рама закрытого окна не находится под напряжением – можно бежать!
          Они возвращаются в спальню, где Банни уже проснулся и с удивлением разглядывает картинки и игрушки. Мальчик подскакивает на кровати с криком восторга, увидев сестру и ее друга. «Он не должен видеть того, что ТАМ», - говорит Кейт на ухо Итану. Они приглашают Дэйви поиграть в игру с названием: «Не гляди, не гляди . в сад чудесный выходи!». Ребёнок с восторгом соглашается, Кейт завязывает ему глаза снятой с подушки наволочкой. Итан помогает Кейт вылезти из окна, затем передает ей брата, а также игрушку-бегемота,  и следует за ними сам. Они выбираются из сада к спрятанной за густыми зарослями кустарника машине...  Вернувшийся в свой жуткий «рай» иллюзионист, какое-то время преследует их, но затем разворачивается на шоссе в противоположную сторону...
          Полиция, подъехав к логову маньяка, видит объятый пламенем дом. Cэд  Джаллер  уничтожает в «адском огне» не только следы своего преступления, но и себя самого...
      
          Олег успевает написать детектив в оговоренное Шиммелем время и ,относит его в издательство. Но чудовищное  напряжение не проходит для него даром –  Сажина мучает нервный срыв, почти сумасшествие, с кошмарами в виде летаюших над ним и мумиями Иры, Эрны и Златы гигантских ядовитых шмелей... Шиммель помещает писателя в частную психиатрическую клинику. И вновь ставит его перед выбором: либо Олег подписывает кабальный договор с издателем, либо проведёт в клинике  всю оставшуюся жизнь, которая будет очень недолгой. Подкупленный Шиммелем врач назначит соответствующее «лечение»,  в результате писателя ждёт   реальное сумасшествие и «естественная» смерть...
        Через медсестру, знакомую Ирины, Сажину удается сообщить о том, где он находится.  Ира и ее муж Алексей предпринимают попытку устроить Олегу побег. Но людям Шиммеля удается их схватить: Олега и Ирину отвозят  в загородный дом издателя – тоже своего рода тюрьму. Алексея убивают, устроив мнимое ДТП. Шиммелю не удается найти дочь Сажина, а  беспомощной Эрне, по его приказу,  делают инъекцию препарата, останавливающего сердце.
        Месяца два Олег и Ирина живут в доме Шиммеля, где у них есть все, необходимое для жизни, – кроме свободы. Все время они проводят вместе – в просторной, но единственной на двоих комнате, с душем и санузлом, с прочной решеткой на окне, со всегда закрытой дверью: еду и все необходимое им доставляют на маленьком лифте. Они все больше привязываются друг к другу, их сближает  скорбь о погибших Алексее и Эрне, а также - неопределенность будущего. Но, догадываясь о том, что за ними постоянно ведется видеонаблюдение, и все их разговоры и действия, возможно, записываются на камеру, они не хотят становиться героями порнофильма – развлечением для Шиммеля, и продолжают относиться друг к другу, как брат и сестра.
         
        Эндрю Шиммель вновь ставит писателя перед выбором: если он не подпишет договор, его любимая женщина умрет у него на глазах мучительной смертью. А если подпишет, для них обоих откроется «окошко в рай»: в американский городок, где Иру и Олега ждет счастливая, обеспеченная жизнь. Олег будет все так же писать детективы – и неважно, что издаваться они будут под именем Эндрю Шиммеля, которому хочется не только денег, полученных в наследство после «естественной» смерти его старой и богатой американской жены, и вложенных в издательский бизнес, но и писательского успеха и славы. А может, он просто хочет безраздельной власти над когда-то непокорным «приёмным сыном»...  Не видя иного выхода из ситуации, Сажин подписывает контракт.
      Шиммель освобождает пленников и везет их на своей машине к друзьям Иры, чтобы забрать Злату. Неожиданно он теряет управление, машина выезжает на встречную полосу и чуть не врезается в маршрутное такси, но Олегу, сидящему рядом с издателем, удается в последний момент вывернуть руль и нажать на тормоза. Двое охранников вытаскивают потерявшего сознание Шиммеля из машины и вызывают скорую, а Ирина пытается оказать издателю первую помощь.
        Ирина ставит Шиммелю предварительный диагноз: разрыв аневризмы головного мозга. Признаки этого заболевания она заметила раньше, поэтому и посоветовала Шиммелю не садиться за руль. Но самоуверенный издатель, с ощущением своего превосходства над другими - сверхчеловеческой сущности, чуть ли не бессмертия, которое якобы давали ему богатство и власть над людьми, не обратил на её слова  никакого внимания...
         Шиммеля помещают в прибывший на место происшествия  реанимобиль, но жизнь издателя спасти уже невозможно.  Да и что ждало бы «бессмертного», если бы врачи вытащили его из клинической смерти? Судебное разбирательство, жизнь в инвалидном кресле?
        Продав квартиру в Питере, Олег покупает небольшой домик в южном городке у моря, где собирается начать новую жизнь – с Ириной и Златой. Девочка за время прошедших испытаний успела полюбить свою «вторую маму».
         - Как здесь хорошо! - говорит Ирина в самом конце повести. – Так долго я мечтала  в том, безумном, мире, что однажды это сбудется: открытое окно в сад, рядом дышит море, тишина, покой, светлячки мерцают...
         - Переведем дыхание, любимая, - отвечает он. – Если верить моему предчувствию, надо готовиться к новой атаке безумного мира...
         На следующий день супруги получают сообщение из Санкт-Петербурга от нотариуса: в своем первом и последнем завещании  американский издатель оставил всё свое состояние и право на владение «Иллюзионом»  российскому писателю Олегу Сажину...
       - Что я тебе вчера говорил, Ирочка? Эндрю Шиммель умер, но Дьявол бессмертен...
       - Он хочет казаться бессмертным, - тихо возразила Ирина. – Пользуется смертью и страхом перед ней, чтобы подчинять людей своей власти – но только до назначенного времени. Он и есть – главный Иллюзионист, и весь его мир – Иллюзион.  Но Дьявол  обречен, и знает, что всем его иллюзиям скоро придёт конец...
       Этими словами Марк закончил повествование, оставив открытым вопрос очередного выбора...
      
       В то время как Марк писал свой последний роман, а жена занималась садом, Родион уходил от них с Таней все дальше и дальше...
       Он снова начал сниматься – в мелодрамах и детективных сериалах, не спасая своей несомненной яркой артистичностью бездарную пошлость и предсказуемость сюжетов большинства из этих «творений».
       Казалось, всей своей жизнью, которая вращалась теперь только вокруг всего ничтожного и суетного, он доказывал правоту народных пословиц и поговорок, типа: «С кем поведешься, от того и наберешься» или «Муж и жена – одна сатана»...  Так казалось всем, даже чуткой Тане, которая однажды с горькой иронией  заметила: «Хочу полюбить их искренне, тем более – внучку, но остаются   чужими. Да и малышка  растет - из того же гнезда: «кукушка кукушонку купила капюшон». А вот что Родик начнет так быстро и вполне успешно в «кукуша» перерождаться – не ожидала»... Марку казалось, что сын не столько в кого-то перерождается, сколько привычно играет роль в "мыльной опере на дому", пряча постоянную, уже ставшую слегка циничной,  насмешку  - над всеми и над собой. А когда ему надоест игра, подаст на развод...
         Выходит, оба они ошибались - до той последней новогодней ночи, с окном, внезапно раскрытым  – в морозную мглу... До  последнего стихотворения  в тоненькой школьной тетрадке, где  Родик окончательно подвел итог своей жизни.  Никому и в голову не приходило, к чему он потихоньку готовил себя,  - так хорошо маскировался «солнечный мальчик»,  изображая вполне успешного и беспечного человека...
           Следствие пришло к выводу, что произошел несчастный случай. Отправив Яну на праздники к своим родителям, Оксана наприглашала полную квартиру гостей, и все веселились так основательно, что никто не вспомнил, кому пришла в голову мысль открыть окно, и как именно Родион мог в это окно выпасть. Словно сговорившись, все твердили, что видели одно и то же: вот Родик сидит на подоконнике, а вот – его уже там нет, а что произошло между этими двумя моментами, напрочь выпало из сознания каждого...
        Единственным человеком из всей этой компании, в крови которого набралось алкоголя не больше, чем на бокал шампанского, был сам Родион. И только стихи из тетрадки, которую он втайне и, видимо, незадолго до Нового года, оставил в своём столе в  московской квартире родителей,  могли показаться «предсмертными  записками». Но Марк предпочел словами Бродского «жизнь позволяет поставить «либо», если не приглушить горе, то хотя бы изгнать из сердца нарастающее негодование против погибшего сына: «Как ты мог, эгоист чертов, не подумать о том, что будет с твоей матерью, с ее больным сердцем?!»
         
         Таня смогла перенести и это новое, самое страшное испытание. Держалась достойно: разговаривала вполне разумно и спокойно, не рыдала безутешно, не теряла человеческого облика, не вопила диким зверем, как многие потерявшие детей матери, и даже не плакала... Только словно заледенела вся: ледяные руки, заиндевевшая детская челочка, глаза – две синие льдинки. Часто одна ходила на могилу сына – его похоронили в Родниках, рядом с прапрабабушкой Надей и бабушкой Светой. Не плакала, но молчала - молчала, занимаясь привычными, повседневными делами, глядя куда-то вглубь себя отрешенным взглядом...  Марк винил во всем случившемся себя и самого Родиона, Таня – только себя, и чувство негодования и  вины на время прозрачной ледяной стеной отделило их друг от друга, погружая в беспросветность и одиночество...
       Они и спали теперь в разных комнатах, на разных этажах, но однажды, после полуночи, в маяте очередной бессонной ночи, Марк впервые уловил почти неслышные Танины шаги на лестнице, почувствовал прикосновение тонких холодных пальцев к своей щеке:
       - Марк, ты не спишь?
       Он взял ее руку, поцеловал, прижал к своей щеке.
       - Ты меня еще любишь? – спросила она, словно бы даже удивленно, и, не дожидаясь ответа, прошептала с горечью. – Я теперь такая старая. Будто мне сто или двести лет...
       Но этим словам противилось ее стройное, гибкое, нестареющее тело. Таня принадлежала к редкому типу женщин, сохраняющих странный облик «вечной девочки» до конца своей жизни. Почти незаметна тонкая сеточка морщин на лице, кожа все так же нежна и прохладна, грациозная хрупкость тела с прямой, балетной осанкой упорно не сдается ни возрасту, ни болезни сердца, ни тяжелым жизненным испытаниям.  Лёгкие  тени на веках и  под  глазами – что-то вроде природного «макияжа», вместо  косметической «штукатурки», которой Таня никогда не пользовалась.  Не говоря уже о пластических операциях – ради чего рисковать жизнью?   Подменить естественную красоту тонкого лица - чудовищными масками окончательных итогов «пластики»?!   Внешностью своей она не гордилась: дар природы, дар свыше, генетическая особенность  – как ни назови, а я, мол, тут причём?  Даже сейчас,  бледная, измученная своим заледенелым горем, она казалась больной, но не старой...
        - Девочка моя, - сказал он с нежностью, которой никто другой не мог бы заподозрить в известном писателе, всегда очень сдержанном, суховатом и ироничном. – Все та же девочка моя... Только холодная, как снегурочка... Иди ко мне, я тебя согрею, родная моя...
        Казалось, вновь кружил им головы далекий вальс под черным куполом зонта:  неутолимой жаждой вечного слияния и горечью неизбежного прощания на губах... Впервые после смерти сына соединились они в супружеской близости.  Бесконечной нежностью и слезами омыли все дни своего отчуждения и ледяной скорби,  словно возвращаясь в  трепетный мир бабочек и цветов  -  над странным и жестоким миром, в котором люди   кричат  и стонут не только от невыносимой боли, но и от нечеловеческого наслаждения обреченной любви...
        А затем Таня  призналась  прежним, оттаявшим, доверчивым шепотом:
        - Ма-а-рк... Я сегодня впервые по-настоящему молилась Богу... Раньше не так – ну, просила о чем-то: умом, не очень веря, и сердце  - почти не подключая... А сегодня я молилась сердцем...
        - О чем, Танюша?
        - О нас...  О нашем сыне... О чем нельзя молиться...  Но даже если Родик не просто из окна случайно упал... Разве Бог сказал кому-то, что самоубийство  -  такой страшный грех, что даже плакать нельзя?   Я состарилась на двести лет и чуть не умерла, пока не плакала. Всё было таким далёким и чужим – даже ты... А сейчас мы вместе, нам легче, только Родика с нами больше нет... И нам с тобой ведь тоже придется  расставаться... Так больно терять любимых, и я хочу понять, зачем Он создал мир, в котором жить больно и страшно, где только мгновения счастья и любви, а потом – бездна... Отчаяние, боль, одиночество, смерть... А если Вера права: Бог в этом не виноват? Пусть Он ответит мне только на три вопроса: кто отнимает у нас детей, куда они исчезают, и как нам жить, когда они исчезают?
        - Ты знаешь, где сейчас Вера?
        - Не знаю, опять куда-то уехала, а  на ее последнее письмо я ответить не успела. Я не у нее сейчас хочу спросить, она ведь тоже – только человек... Я хочу у самого Бога спросить, пусть Он сам, если он есть, ответит на  мои вопросы. И тогда я в него поверю...
       - А как ты хочешь, чтобы Он тебе ответил? – осторожно спросил Марк.
       - Не знаю. Как-нибудь...
       Таня по-детски, прерывисто вздохнула, уткнулась носом ему в плечо и вскоре незаметно уснула. А Марк еще какое-то время лежал без сна и, кажется, тоже молился кому-то неведомому, чтобы она и утром осталась такой же – пусть грустной, пусть плачущей, но живой и теплой, не превращаясь вновь в Хрустальную деву...
      
       Проснулся он поздно – с чувством невозвратной потери в сердце...  Тани рядом не было, и в который раз неприятие  будущего  превращало в ледяную пустыню настоящее: неотвратимо приближалось утро, когда он проснется совсем один, а его любимая девочка навсегда останется так близко и бесконечно далеко – там, рядом с Родиком, под землей, под каменной плитой – в бездне...
       На прикроватной тумбочке лежала коротенькая записка: «Марк, любимый, не теряй меня: я скоро приду. Я пошла на рынок – за солнышками счастья»...
       «Солнышками счастья»  в детстве Родик и Таня-маленькая называли апельсины...
       Записка означала, что все в порядке, все в прежнем Танином духе: прогуляться утром по снежку, вместо того, чтобы ждать пробуждения мужа и проехаться вместе с ним на местный рынок на «тойоте»,  которую она так и не научилась водить...
        Марк выглянул в окно: возле дома притормозил какой-то незнакомый светло-серый автомобиль, и из него вышла Таня, по-прежнему похожая на девочку в своих черных джинсах, белой куртке и серой, с черно-белым узором, вязаной шапочке. Он поморщился – не хотел сейчас никаких незваных гостей, но машина развернулась и поехала по направлению к трассе, а Таня, помахав ей вслед, открыла калитку...
       - Танюша, что это было? – поинтересовался он, выйдя встречать жену на крыльцо, снимая сумку с ее плеча и целуя в холодную от мороза, но теперь живую, порозовевшую щеку.
       Она улыбнулась прежней своей улыбкой:
       - Я думаю, это был ответ на мою молитву...
       Марк помог ей снять куртку, прижал к себе, всю такую маленькую, хрупкую и мягкую, как птичка:
        - Бог послал тебе ангела на серых «жигулях»? – пошутил он.
        - Сразу двух, - ответила она, прижимая к его щекам прохладные, но тоже теперь оттаявшие, нежные ладошки.
        - Интересно, и какого они пола?
        Сверху он не разглядел, кто сидел за рулем автомобиля.
        - Представь себе – женского.
        - Это радует. А то убежала ни свет ни заря за апельсинами. Ты хоть не забыла таблетки свои утренние выпить?
        Таня проходила очередной курс лечения, прописанный знакомым кардиологом, и Марку приходилось постоянно контролировать процесс, но раньше это немного напоминало общение программиста с биороботом...
        - Нет, не забыла... Ма-а-рк, ты с завтраком подождешь немного? Минут пятнадцать, не больше. Мне нужно срочно кое-что прочитать, я в свою комнату уйду, а потом поговорим, ладно?
        - Нет проблем – завтрак я и сам могу приготовить.
        - Спасибо, любимый!
        Таня поцеловала его в щеку и вытащила из сумки небольшую брошюру с красивой  бабочкой среди розовых цветов на обложке... Марк отправился на кухню – решил приготовить на завтрак бутерброды с хлебцами, овсянку с яблоками, сохранившимися от прошлогоднего урожая, кофе – себе, цикорий – жене. В еде они оба всегда были нетребовательны, и поэтому Марк подстраивался под диету жены, но иногда она исключительно для него готовила блюда, которые могут позволить себе люди со здоровым сердцем...
          Вопросов по поводу происшедшего он старался себе не задавать, хотя в принципе, уже догадался, кого именно встретила Таня, - ладно, пусть, если ей так будет легче... 
       Он еще не закончил сервировку стола – еда могла быть простой, но смотреться на столе должна красиво, это было их общее правило, - когда Таня вернулась, оставив в комнате свою таинственную брошюру... Марк ни о чем  не спрашивал: ему ли не знать ее способность, читая по диагонали, мгновенно улавливать смысл,  одним только выражением лица обозначая свое отношение к прочитанному. Сейчас ее лицо было спокойным и светлым, а главное, по-прежнему живым.
        За завтраком Таня рассказала о том, что  произошло. Она долго бродила по рынку в поисках «солнышек счастья». Апельсинов было довольно много, но выбрать Таня никак не могла, потому что невозможно, тем более – в конце зимы, найти на рынке апельсины с запахом цитрусовых, а не какой-то химии с примесью легкой гнили и залежалости... В итоге нашла – ничем не пахнущие, но на вид еще не иссохшиеся. Задумавшись, она не успела положить пакет с апельсинами в сумку, и наступила на тонкий снежок, прикрывающий накатанный на середине дорожки лед. Ноги ее поехали, она взмахнула руками, уронив пакет... С  едва успевшей мелькнуть в голове мыслью о том, что через мгновение не только апельсинов, но и костей не соберет, почувствовала, как чьи-то руки обхватили ее за талию, не давая упасть. Одновременно с этим, девочка лет пятнадцати бросилась собирать рассыпанные по снегу апельсины...
        - Спасибо, - машинально поблагодарила Таня девочку и  женщину лет сорока, которая помогла ей сохранить равновесие.
        Девочка, чем-то похожая на Танюшку Максимову, взяв у матери чистый пакет, переложила в него «солнышки счастья»:
        - Давайте, я помогу вам их в сумку положить...
        И улыбнулась –  ямочками на круглом лице...
        Женщину звали Катей, ее дочку – Машей. Они предложили Тане довезти ее до дома...
        - И по дороге они рассказали тебе сказку о вечной жизни в новом мире? – не удержавшись от иронии, предположил Марк.
        - Ничего они мне не рассказывали, - взглянула на него с пониманием и легким упреком жена. – Это меня прорвало – всю дорогу говорила, слова никому не дала сказать, они только слушали и сочувствовали...
        - Ну да, а потом дали свою брошюрку и пообещали приехать снова? Это в духе Свидетелей Иеговы – послушать, посочувствовать, дать брошюрку, заморочить голову...
       - Марк, ты о чем? – Таня отодвинула тарелку, положив ложку на стол.
       - О всеобщей религиозной лжи, - ответил он резко. –  По-твоему, это правильно – использовать несчастья и страдания людей, чтобы затянуть их в свои многочисленные конфессии?
       Таня взглянула на него с глубоким укором:
       - Марк, о чем ты говоришь? Да, ложь заполнила весь мир, и очень трудно в этом разобраться. Поэтому я так молилась Богу – и ночью, и утром. Я так просила его, чтобы среди всей этой лжи Он открыл мне истину. Я молилась об этом, когда по рынку шла и апельсины выбирала... И если сейчас, когда мне было так больно, так тяжело, Он мог ответить на мою мольбу очередной ложью – то, что это за Бог такой? Тогда только, как Родик, - иного выхода нет... Зачем тогда жить, для чего?
       Внезапно Таня сильно побледнела, поднялась со стула, хотела уйти из кухни, но пошатнулась и чуть не упала. Марк подхватил ее и осторожно посадил на стул:
       - Танюша, прости меня... Я неправ... Надо верить... Сейчас, подожди, капли твои... Может, скорую вызвать?
       - Не надо, - прошептала она побелевшими губами. – Сейчас пройдет...
       После этого приступа он был готов на все: пусть, с кем угодно общается его жена – со Свидетелями Иеговы, с кришнаитами, с соседскими сплетницами, с кошками, собаками, птицами и белками, с инопланетянами – только бы никогда не прерывался в мерцающем ритме стук ее сердца в голубой жилке на тонком запястье...
       Прочитав брошюру «Что происходит при смерти», он не мог не признать, что исчерпывающе и достаточно убедительно отвечала она на все три Таниных вопроса. Живая бабочка на обложке  напомнила Марку мертвую бабочку на детской ладошке Тани-маленькой...  Родькину мольбу о том, чтобы она взмахнула крылышками и улетела, которую он навсегда пресек своим взрослым, усталым здравомыслием...  Олин угасающий, но не сдавшийся смерти голос: «В самый, в самый тихий ранний час звон подков разбудит вас»...  И слова из песни Веры: «Вот бабочки полет, чарующе беспечный, Картины бытия мгновенный, легкий штрих»...
       
       Танино сердце упорно боролось с медленным и неизбежным угасанием.  Не один месяц  – «Пока не исчезнут все мои сомнения!» - она изучала Библию с Катей, Машей и другими представителями «детского сада», сказав однажды, что  Родькино определение  отчасти передает сущность всемирной Божьей семьи: по сравнению с мудрым Отцом – мы всегда дети. Надо быть в душе жаждущим новых знаний «ребенком» и остаться им, чтобы, как Иов, спросить: «Если умрет человек, сможет ли он снова жить?», найти достаточно доказательств того, что Бог в силах сохранить в своей памяти и воскресить любого человека, как на небе, так и на земле, больше не сомневаться в этом и рассказывать о том, во что ты веришь, другим.
       Летом 2002 года, на конгрессе в Москве, Таня крестилась, и до конца жизни неизменно служила своему Богу -  Иегове. Даже попросила Марка вновь переехать в столицу – так ей легче было посещать эти их бесконечные встречи...
       Марк больше никогда не препятствовал жене идти избранной ею дорогой, да и видел он ясно: не происходит с ней на этой дороге ничего плохого. Напротив, надежда, которую она обрела, словно давала ей всё новые и новые силы - жить дальше... К людям, которые теперь окружали её, он относился по-разному. Одни ему нравились.  К примеру, ставшие близкими Таниными друзьями  Саша и Марина – семейная пара, еще молодые люди, около тридцати.  Жизнерадостные, начитанные, эрудированные, они легко могли говорить на любые темы, никогда не пытались давить на «агностика», вызывая в нём чувство неполноценности или вины. Напротив, воспринимали  его  позицию  с уважением, а разговоры о собственных убеждениях  выстраивали больше на знаниях и логике,  чем на бездоказательных эмоциях. Катя и Маша были просты и по-детски бесхитростны – в них-то как раз и преобладали чувства, но недостаток тонкого интеллекта с лихвой компенсировался искренней добротой, сочувствием, душевным теплом. Были и те, кого Марк недолюбливал. Особенно раздражала его очень пожилая «сестра», которую он невольно сравнивал с миссис  Клэннем  из «Крошки Доррит» Диккенса. Она не говорила, а «вещала» ненавистным ему патетическим тоном,  произнося длинные утомительные, однообразные монологи, никого не слушая и очень негодуя, когда ее «перебивали».  Иногда напыщенно декламировала бездарные стихи неизвестных авторов или библейские тексты – в Синодальном переводе.  И после ее ухода внутренний слух Марка продолжал терзать скрипучий старческий «глас»: «Рушатся греховные оковы, умножается племя христиан!» или: «Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнёт» - обращенный, разумеется,  к нему, неверующему,  находящемуся в греховных оковах и сеющему в плоть...
       - Будь к ней снисходительней, Марк, - мягко просила Таня. – Дело ведь не только в возрасте. Это «детская болезнь» - но не левизны в коммунизме, а самоправедности в христианстве. Одни вообще не заражаются, как Саша и Марина, другие – быстро излечиваются, ну а третьи... Не  все обладают гибкой  и пластичной психикой.  А ригидные – у  них  всё затягивается, особенно у пожилых.  Им нелегко меняться и отнести к себе слова из «Экклезиаста»:  «Не будь слишком праведным и не выставляй себя слишком мудрым. Зачем тебе губить себя?»
       Марк вспоминал Веру Серебрякову... Неужели и вправду Бог Иегова даст людям на земле, в том числе и воскресшим, тысячу лет – чтобы даже «ригидные» успели преобразиться их «гусениц в бабочек»?  Как-то не верилось ему, что такое возможно в действительности...
     Так или иначе,  не замечал он в большинстве соверующих жены того, что муссировалось в слухах о фанатизме Свидетелей, их  нетерпимости. Нетерпимость люди проявляли, скорее, по отношению к ним самим, с течением времени – по возрастающей. Марк,  оставаясь сторонним, хотя и доброжелательно настроенным наблюдателем, понимал: враждебное отношение к «американским шпионам»  в постоянно сползающем к тоталитаризму  и ныне православном государстве, ничем хорошим для них не кончится, грядут очередные запреты и репрессии..
       - Да, скорее всего, так и будет, – спокойно соглашалась жена. - Иисуса Христа ненавидели без причины и преследовали, и для нас это неизбежно. Но спасибо, что за меня переживаешь. Ничего, я  думаю, еще несколько лет поживём спокойно... 
         Сейчас  какие-то судебные процессы уже происходили, запреты и репрессии явно были не за горами, но Таня до них не дожила...
      
      За несколько дней до смерти она сказала:
      - Ма-а-рк… Ты все еще думаешь, что я верю в сказку? Даже если бы это и  была только сказка – самая добрая, прекрасная и справедливая сказка на свете... Но я знаю, когда мы все встретимся там, в новом мире, я скажу тебе: «Любимый, помнишь, ты говорил, что это только сказка? А теперь взгляни: птица поет и не улетает, когда ты к ней подходишь совсем близко. Живая бабочка сидит на Таниной ладошке... Пчелы летают – и никого не жалят... А у Родькиных ног мурлычет большая черная пантера, но это просто добрая пантера, а не смерть, потому что «смерть поглощена навеки»... И знаешь, хотя там и не должно быть боли, но если я тебя там не увижу, то испытаю боль... Марк, ты ведь сам немного верил в воскресение, когда писал свою «Небесную Юрту»?..
       Таня умерла ночью, легко и тихо: спала рядом, проснулась, что-то прошептала...
       Он взял жену за руку, наклонился к самым губам:
       - Что, Танюша?
       И расслышал ее последние слова:
       - Ты позовешь, и я отвечу...
      
        В начале декабря 2014 года, стоя на крыльце собственного, навеки  опустевшего дома, дыша морозным воздухом и вглядываясь в глубину звездного неба, Марк одновременно находился очень далеко – на своем обособленном, отгороженном от всех, краешке берега речки Серебрянки, с «Большими надеждами» Тани Штерн в руках... Но там, на середине реки, уже образовалась незримая воронка, в которой навсегда, вместе с теми, кого он любил, исчезали -  его детство и юность, его бесконечная жизнь, его любимые книги, его собственные повести и романы, всё сбывшееся и несбывшееся – осталось только взлететь, как Ариэль, и с глотком последнего воздуха погрузиться в холодный мрак. Марк знал, что никогда не сможет покончить с собой – не от страха перед смертью, а от врожденного, глубочайшего отвращения в душе к любому виду убийства, в том числе и с первой частью сложного слова - «само»... Поэтому медленное вращение воронки могло продолжаться еще лет двадцать, но это ничего не меняло...
       Не раз он пытался помолиться «от сердца», как Таня, – и не мог: что-то (скорее всего, недостаток веры) мешало живому чувству пробиться сквозь выстроенные холодной логикой каменные заграждения и колючие кустарники скептицизма. Но сегодня – там, на летнем берегу Серебрянки – рядом с ним  появилась шестнадцатилетняя Вера Серебрякова – и темная воронка посреди реки внезапно исчезла, затянулась, словно глубокая рана, а сердце открылось – навстречу внимательным, добрым, умным  глазам и бесконечному звездному небу...
        И тогда он впервые - от сердца -  попросил Бога о том, что было в принципе невозможно: воскресить, хотя бы на один день, давно умершее прошлое. Чтобы Вера – давно уже Вишнева, а не Серебрякова – до конца уходящего  года, хотя бы на один день, на час, на миг, внезапно появилась в Родниках, и он услышал ее живой, неповторимый голос – наяву, а не во сне и не в памяти. Марк не знал, зачем он просит об этом: желание, далекое от всех желаний плоти, но неизмеримо превосходящее их по глубине и силе, овладело всем его существом, как тогда, на аллее, но теперь огнем бесплотным - светом всего доброго и чистого, что еще оставалось в его душе... Увидеть живую Веру – прежде погружения в неотвратимый водоворот, на дне которого ничего от него не останется, кроме горстки праха в урне на могилах жены и сына...
       Желание явно было неосуществимым – да жива ли Верочка вообще? – но надежда  упорно пробивалась сквозь камень и колючки. Несмотря на весь свой скептицизм,  в глубине души Марк надеялся на чудо, до последнего дня... 
       
       Утром тридцать первого декабря он вышел из дома – по направлению к кладбищу. Еще не растаяла в легкой снежной дымке ночная тьма, и в памяти звучала незатейливая «Зимняя сказка» композитора Пинегина, которую любила петь под гитару Таня, потому что ей нравились слова этой песни, и не приходилось напрягать слабый голос...
        Первый  московский автобус притормозил на остановке, из него вышли человек десять, некоторые с детьми – на новогодние праздники приезжали к  родственникам гости – и разбрелись, кто куда. Мальчик лет шести, в теплой курточке с капюшоном, побежал по дорожке и чуть не столкнулся с Марком. Странно знакомым голосом его окликнула женщина, лицо которой еще плохо было различимо в белой мгле:
        - Родион! Подожди, не так быстро!..
        - А ты, мам, ползешь, как черепаха! – звонко и не очень вежливо откликнулся мальчик, но все же остановился, отстраненно взглянув на «чужого дедушку» большими, темными глазами...
        Марк вздрогнул: Родион?..  И этот голос из прошлого – такой знакомый, но не голос Веры... Да и женщина гораздо моложе на вид – она уже приближалась, вгляделась в его лицо и... «Как открывается заржавевшая дверь» - Толстой, Заболоцкий – все та же гениальная строка о внезапной встрече - с любимой девушкой,  любимой женщиной – или же с любимой дочерью – после долгой разлуки... И все те же, не стираемые временем, ямочки на лице...
       - Таня?!
       - Марк Леонидович, это вы?!
       Да, это была она, Таня Максимова, Родькина любимая Татоша, повзрослевшая: ей уже далеко за сорок – где тот сероглазый «пухлячок»? С возрастом не расплылась,  даже в зимнем пальто  выглядела стройнее, чем раньше, только ямочки и остались прежними...
       Таня приехала ненадолго – до последнего, четырехчасового автобуса, который должен был отвезти ее с младшим сыном назад, в Москву.
        - Марк Леонидович, вы на кладбище шли? – догадалась она. – Пойдемте вместе...
        "Похоже, она знает, что там, на кладбище, не только Родик, но и Таня старшая", - подумал Марк, но не стал задавать никаких вопросов...
        По дороге  Таня немного рассказала о себе: несколько лет назад она вернулась в Россию из Болгарии и сначала жила в небольшом городке Краснодарского края. С Василом они разошлись, когда  умерла от лейкемии их дочь, Русана. Старший сын, Петр, остался в Болгарии, с отцом, а младший родился уже в Апшеронске...
        На обратном пути все трое молчали, даже неугомонный Родик притих. Когда он вновь убежал немного вперед, Таня сказала тихо:
      - Марк Леонидович, простите меня...
      - Мне не за что тебя прощать, Танюша.
      - А я не могу себе простить. Теперь я сама знаю, что это такое – хоронить своего любимого ребенка... Если бы я не вышла замуж и не уехала...
      - Тогда Родик второй не бежал бы сейчас впереди нас по дорожке... Никогда не надо сожалеть о том, что было бы в параллельном мире.  Хотя бы потому, что мы не в силах туда попасть...
       - Наверное, вы правы...
       Они опять надолго замолчали. Потом Таня и  Родик угощали орешками спускающихся с сосен белочек, а Марк думал о том, как странно Бог ответил на его молитву, если только это был ответ: приехала Татоша, а не Вера. Но приезд ее тоже на какое-то время воскресил прошлое. Марк еще не знал, даже предположить не мог, что откроет ему эта внезапная встреча...
         Родик, слишком рано вставший, потихоньку заснул за своими любимыми мультиками, и  Таня рассказала  о том, почему рассталась с мужем.
         - Он вовсе не плохой, нет, просто живет в каком-то другом мире – как вы сказали: параллельном. Таком простом, прямоугольном, очень материальном, где думы все – только о потребностях тела, а для души –  свечку в церкви поставить или на Рождество всем подарки купить... Мы стали такими чужими: он почти открыто ходил к своей «второй жене», а я даже не ревновала – ну, какие уже чувства, если из другого мира человек?  О смерти Родика я сразу узнала, Васил принёс газетку – желтая пресса раструбила на весь мир: смерть в новогоднюю ночь популярного киноактёра, сына известного писателя, убийство или самоубийство? – отвратительно смаковали всё, что для меня было так мучительно...  И в душе с тех пор была такая пустота – словами не передать. Только доченька и держала, но вот и ее не стало...  Я даже писем никому не писала, словно провела непреодолимую черту – между прошлой и нынешней жизнью. Васил сам сказал: «Уходи, куда хочешь, но сын останется со мной». Я тогда  не знала, что второй  сын уже во мне – «подарок» мужа напоследок:  слишком маленький был срок...  Уехала в другой город - Созополь, на побережье, устроилась официанткой в кафешку – по-болгарски уже почти без акцента говорила. Хозяйка кафешки добрая была женщина, сдала мне угол, считай, даром.  Можно было и домой со временем вернуться...
        - Танюша, написала бы нам и приехала - как была бы рада Таня! Она тебя никогда ни в чём не упрекала.
        - Я несколько раз пыталась написать, но не смогла. И в Созополе, и в Апшеронске... Всё вспоминала наш последний разговор с Родиком - у костра. Ведь понимала тогда, что он прав. Сказала бы  Василу: прости, я ошиблась, уезжай один. И пусть бы Петька рос без отца... Но страх - он всегда мешает нам поступать правильно.
А там, в Созополе, такая была невыносимая тоска – о Русанке, о маме, папе, Саньке, о Родике, обо всей прежней жизни, в которой еще не было никаких смертей и расставаний...  И еще мне казалось, что я чем-то неизлечимо больна, как мама и Русана, не могла даже подумать, что у  меня токсикоз начинается, а не рак. К врачам идти не хотела. Но умирать все равно страшно. И тогда я стала молиться, сама даже не знаю, кому, потому что в Бога уже не очень верила. Всю ночь молилась и плакала. Утром вышла на работу, думала: отработаю  смену – и все. Пойду ночью на море, заплыву подальше, так далеко, чтобы сил больше не осталось... Последний столик должна была обслужить в тот день, но именно за этот столик сели они – Шура и Виктор...
       - Кто? – невольно спросил Марк, уже почти догадываясь, каким будет ответ.
       - Муж и жена, пожилые – им уже было за шестьдесят. Приехали из России...  По моему лицу увидели, что со мною неладно, заговорили  по-болгарски. Я по акценту поняла,  да и по виду, что они русские, и ответила на русском...
       - И что же? – слегка растерянно спросил он.
       - Я снова поверила в Бога. Не сразу, конечно, но поверила. Не в того, злого, который насылает на людей войны, катастрофы,  болезни и забирает детей у безутешных родителей. А в него, в Иегову, – он спас жизнь мне и моему Родику. И он обязательно вернет нам всех наших любимых – здесь, на земле, а не где-то далеко, на небе...
       - Ты тоже веришь в воскресение?
       - Папа Марк, - впервые обратилась она к нему, как в детстве, - если бы ты мог, ты воскресил бы маму Таню и Родика?
       «Ты позовешь, и я отвечу», -  он знал,  что означают эти слова: Бог позовет того, кто умер, кто находится в могиле, потому что дальше сказано: «Ты затоскуешь по делу своих рук»... Вновь услышать Родькин смех и согреть ледяные Танины руки? Если бы мог – да, конечно, но ведь никто не может...  Никто – кроме Всемогущего?
        - Танюша, - по инерции продолжал сопротивляться он, – всё должно меняться и обновляться – это закон жизни. И вечность для меня пока еще – страшнее смерти...
         Татоша вновь улыбнулась всеми своими ямочками:
         - А ты не бойся, папа Марк. Просто меняйся и обновляйся - бесконечно!
        И тогда он рассказал ей о Вере Серебряковой – и о своей молитве... 
         - Она теперь Вишнева - давно замужем, - добавил, неловко усмехнувшись.
         - Вера Вишнева? - удивлённо переспросила Таня. - Я с ней познакомилась, когда ездила в Питер...
         И взглянула на часы,
         - Ой, нам пора, надо будить Родика, иначе на автобус опоздаем...
         - Так останьтесь, завтра уедете.
         - Не могу, папа Марк, обещала сегодня вернуться, - но не сказала, кому именно обещала.
       Порылась в своей сумочке и протянула ему ладонь, на которой теперь, вместо бабочки, лежала синяя флешка.
        - Что это?
        - Это моя флешка, папа Марк, потом как-нибудь вернешь. Я взяла ее с собой совершенно случайно, даже не думала, что пригодится. Но в ней – ответ на твою молитву...
        Проводив Таню и Родика на автобус, Марк не сразу включил телевизор: какое-то странное чувство, немного похожее на страх, сдерживало любопытство, но примерно за час до полуночи он решился посмотреть, что там, на Татошиной флешке...
         
        Какой-то праздник в кафе... Танцевали и пели дети и взрослые. Пели знакомые – по песеннику жены – и незнакомые, но очень мелодичные песни, почему-то на разных языках...  Марк недоумевал – какое отношение к его молитве имеет этот праздник?
        Светловолосая девушка Лера,  немного похожая на Таню Азаренко – какой она была там, в зале Политехнического музея, спела песню на болгарском языке.         
        «А теперь мы послушаем нашу Верочку. Песня называется «Путь к свободе», - произнесла ведущая...  И на экране появилась Вера Серебрякова – с гитарой. Состарившаяся за прошедшие годы, но вполне узнаваемая, тонкая и стройная, почти как в юности...

Преодолев пространства высоту,
Мой взгляд летит вслед стае журавлиной.
Кто научил их выстроиться клином,
Где слабому помогут - на лету?
Вожак ведет, а те, что устают,
Летят в конце – за опытными следом.
Кто в птичьей голове чертил маршрут -
Столь точный путь, который мне неведом?

Ведь птичий мозг – он меньше, чем орех,
Но к цели приведет вожак потомков.
Так должен ли разумный человек
Блуждать в идеях лживых, как в потемках?
Все это: ложь, усталость, боль и страх -
Сеть ловчая. Но разрываю путы
И подчиняюсь точному маршруту –
Свободная, как птица в небесах!
Я подчиняюсь точному маршруту -
Свободная,
Как птица -
В небесах...

      С последним аккордом Вера улыбнулась, и словно кто-то незримый  стер на краткий миг с ее лица все следы неизбежного старения...
      
       Марк вышел на крыльцо, долго вглядывался в глубину морозного неба, мерцающего мириадами звезд.  Впервые искренняя благодарность его сердца протянулась через все невообразимые расстояния, подобно звездному лучу, в мир неосязаемый и невидимый, но теперь для него реально существующий – и невероятно  близкий. Мир, где любящий Отец так долго прощал его неверие и вслушивался в  его мысли и чувства, чтобы в самый необходимый момент  он ощутил  тепло  доброй и сильной  руки  на своём  плече и услышал слова: «Держись, сынок».  Как  в далёком прошлом, в Старокняжинске,  но теперь –  прозревшим сердцем, обретающим внутренний слух...
       Он стоял на крыльце, пока ночная тишина не взорвалась фейерверками, салютами, криками людей, весело и бездумно встречающих Новый год...
       Марк вернулся  в комнату жены, зажег настольную лампу, положил в круг теплого света Библию, открыл первую страницу  и прочел: «В начале Бог сотворил небеса и землю"...