Поэт Борис Савинков

Борис Викторович Савинков (19 [31] января 1879, Харьков — 7 мая 1925, Москва) — русский революционер, один из лидеров партии эсеров, руководитель Боевой организации партии эсеров, глава Союза защиты Родины и Свободы и Русского политического комитета. Участник Белого движения, писатель (прозаик, поэт, публицист, мемуарист; литературный псевдоним — В. Ропшин). В рамках советской историографии считался террористом. Известен также под псевдонимами «Б. Н.», Вениамин, Галлей Джемс, Крамер, Ксешинский, Павел Иванович, Роде Леон, Субботин Д. Е., Ток Рене, Томашевич Адольф, Чернецкий Константин.

Отец, Виктор Михайлович, — товарищ прокурора окружного военного суда в Варшаве, за либеральные взгляды уволенный в отставку, умер в 1905 в психиатрической лечебнице; мать, Софья Александровна, урождённая Ярошенко (1852/1855—1923, Ницца), сестра художника, генерала Н. А. Ярошенко — журналистка и драматург, автор хроники революционных мытарств своих сыновей (писала под псевдонимом С. А. Шевиль).

Старший брат Александр — социал-демократ, был сослан в Сибирь, покончил с собой в якутской ссылке в 1904 году; младший, Виктор — офицер русской армии (1916—1917), журналист, художник, участник выставок «Бубнового валета», масон. Сёстры: Вера (1872—1942; в замужестве Мягкова) — учительница, критик, сотрудник журнала «Русское богатство»; София (1887/1888 — после 1938; в замужестве Туринович) — эсерка, эмигрантка; Надежда (?—1918/1920; в замужестве Майдель). Вместе с мужем Владимиром Христофоровичем фон Майделем расстреляна в Таганроге большевиками «за систематическую агитацию против Советской власти».

Савинков учился в гимназии в Варшаве (в один период с И. П. Каляевым), затем в Петербургском университете, из которого исключён за участие в студенческих беспорядках. Некоторое время получал образование в Германии. В 1897 году Савинков был арестован в Варшаве за революционную деятельность. В 1898 году входил в социал-демократические группы «Социалист» и «Рабочее знамя». В 1899 году арестован, вскоре освобождён. В том же году женился на Вере Глебовне Успенской, дочери писателя Г. И. Успенского, имел от неё двух детей. Печатался в газете «Рабочая мысль». В 1901 году работал в группе пропагандистов в «Петербургском союзе борьбы за освобождение рабочего класса». В 1901 году был арестован, а в 1902 году выслан в Вологду, где непродолжительное время работал секретарём консультации присяжных поверенных при Вологодском окружном суде.

Лидер Боевой организации
В июне 1903 года Савинков бежал из ссылки в Женеву, где вступил в партию эсеров и вошёл в её Боевую организацию. Принимал участие в подготовке ряда террористических актов на территории России: убийство министра внутренних дел В. К. Плеве, московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, покушения на министра внутренних дел И. Н. Дурново и на московского генерал-губернатора Ф. В. Дубасова.

Савинков стал заместителем руководителя Боевой организации Евно Азефа, а после его разоблачения — руководителем. Вместе с Азефом выступил инициатором убийства священника Георгия Гапона, заподозренного в сотрудничестве с Департаментом полиции. В 1906 году Савинков в Севастополе готовил убийство командующего Черноморским флотом адмирала Чухнина. Был арестован полицией, заключен в Севастопольскую тюрьму и приговорён к смертной казни, но бежал в Румынию. Адвокатом Савинкова был В. А. Жданов.

Из Румынии через Венгрию переправился в Базель, потом в Гейдельберг в Германии. В Париже зимой 1906—1907 года Савинков познакомился с Д. С. Мережковским и З. Н. Гиппиус, ставшими его литературными покровителями. Основной литературный псевдоним Савинкова — В. Ропшин — был «подарен» ему Гиппиус, раньше выступавшей под ним. В 1909 году написал книгу «Воспоминания террориста», в том же году опубликовал повесть «Конь бледный», в 1914 году — роман «То, чего не было». Эсеры скептически восприняли литературную деятельность Савинкова, видя в ней политические памфлеты, и требовали его изгнания из своих рядов.

Октябрьскую социалистическую революцию встретил враждебно и считал, что «Октябрьский переворот не более как захват власти горстью людей, возможный только благодаря слабости и неразумию Керенского». Пытался помочь осаждённому в Зимнем дворце Временному правительству, вёл об этом переговоры с генералом М. В. Алексеевым. Уехал в Гатчину, где был назначен комиссаром Временного правительства при отряде генерала П. Н. Краснова. Позднее на Дону принимал участие в формировании Добровольческой армии, входил в антисоветский Донской гражданский совет.

В начале августа 1924 года Савинков нелегально приехал в СССР, куда был завлечён в результате разработанной ОГПУ операции «Синдикат-2». 16 августа в Минске был арестован вместе со своей любовницей Любовью Ефимовной Дикгоф и её мужем А. А. Дикгофом. На суде Савинков признал свою вину и поражение в борьбе против советской власти. Военная коллегия Верховного суда СССР 29 августа 1924 приговорила его к высшей мере наказания — расстрелу. Верховный суд ходатайствовал перед Президиумом ЦИК СССР о смягчении приговора. Ходатайство было удовлетворено, расстрел заменён лишением свободы на 10 лет.

В тюрьме Савинков имел возможность заниматься литературным трудом, и имел гостиничные условия. По официальной версии, 7 мая 1925 года в здании ВЧК на Лубянке Савинков покончил жизнь самоубийством. Воспользовавшись отсутствием оконной решётки в комнате, где он находился по возвращении с прогулки, Борис Савинков выбросился из окна пятого этажа во двор.

В книге A.И. Солженицына «Aрхипелаг Гулаг» сказано "Так после первой загадки возвращения был бы второю загадкою несмертный этот приговор, если бы в мае 1925 года не покрыт был третьею загадкой: Савинков в мрачном настроении выбросился из неогражденного окна во внутренний двор Лубянки, и гепеушники, ангелы-хранители, просто не управились подхватить и спасти его крупное тяжелое тело. Однако оправдательный документ на всякий случай (чтобы не было неприятностей по службе) Савинков им оставил, разумно и связно объяснил, зачем покончил с собой — и так верно, и так в духе и слоге Савинкова письмо было составлено, что даже сын умершего Лев Борисович вполне верил и всем подтверждал в Париже, что никто не мог написать этого письма, кроме отца, что кончил с собою отец в сознании политического банкротства.

И мы-то, мы, дурачье, лубянские поздние арестанты, доверчиво попугайничали, что железные сетки над лубянскими лестничными пролетами натянуты с тех пор, как бросился тут Савинков. Так покоряемся красивой легенде, что забываем: ведь опыт же тюремщиков международен! Ведь сетки также в американских тюрьмах были уже в начале века — а как же советской технике отставать? В 1937 году, умирая в колымском лагере, бывший чекист Артур Прюбель рассказал кому-то из окружающих, что он был в числе тех четырех, кто выбросили Савинкова из окна пятого этажа в лубянский двор! (И это не противоречит нынешнему повествованию Ардаматского: этот низкий подоконник, почти как у двери балконной, а не окна, — выбрали комнату! Только у Ардаматского ангелы зазевались, а по Прюбелю — кинулись дружно.) Так вторая загадка — необычайно милостивого приговора, развязывается грубой третьей.

Слух этот глух, но меня достиг, а я передал его в 1967 году М. Н. Якубовичу, и тот с сохранившейся еще молодой оживленностью, с заблескивающими глазами воскликнул: «Верю! Сходится! А я-то Блюмкину не верил, думал, что хвастает». Разъяснилось: в конце 20-х годов под глубоким секретом рассказывал Якубовичу Блюмкин, что это он написал так называемое предсмертное письмо Савинкова, по заданию ГПУ. Оказывается, когда Савинков был в заключении, Блюмкин был постоянно допущенное к нему в камеру лицо он «развлекал» его вечерами. (Почуял ли Савинков, что это смерть к нему зачастила — вкрадчивая, дружественная смерть, от которой никак не угадаешь формы гибели?) Это и помогло Блюмкину войти в манеру речи и мысли Савинкова, в круг его последних мыслей. Спросят: а зачем из окна? А не проще ли было отравить? Наверно, кому-нибудь останки показывали или предполагали показать. "

В книге Е. А. Кочемировской «50 знаменитых самоубийц» приводится отчёт непосредственного свидетеля гибели Савинкова — В. И. Сперанского:

В комнате были Савинков, т. Сыроежкин и т. Пузицкий, последний из комнаты на некоторое время выходил... Я взглянул на свои часы — было 23 часа 20 минут, и в этот самый момент около окна послышался какой-то шум, что-то очень быстро мелькнуло в окне, я вскочил с дивана, и в это время из двора послышался как бы выстрел. Передо мной мелькнуло побледневшее лицо т. Пузицкого и несколько растерянное лицо т. Сыроежкина, стоявшего у самого окна. Т. Пузицкий крикнул: «Он выбросился из окна… надо скорее тревогу…» и с этими словами выбежал из комнаты...

Место захоронения Б. Савинкова неизвестно.

В 1910-х годах Савинков эпизодически выступает как поэт, печатаясь в ряде журналов и сборников; его стихи варьируют ницшеанские мотивы ранней прозы. При жизни он не собрал своих стихов; посмертный сборник «Книга стихов» (Париж, 1931) издан Зинаидой Гиппиус. Владислав Ходасевич, в этот период литературный враг Гиппиус, счёл, что в стихах Савинкова «трагедия террориста низведена до истерики среднего неудачника»; но и близкий к эстетическим взглядам Мережковских Георгий Адамович констатировал «обмельчавший байронизм» и «охлаждённый слог» поэзии Савинкова.

В стихах известного эсера-террориста постоянно фигурируют три темы: любовь, вино, смерть. Его "Книга стихов" вышла в 1931 году в Париже, когда самого автора уже не было в живых. В 1992-м эта книга была полностью включена в обширный сборник произведений Б.В. Савинкова "То, чего не было", изданный в Москве. То упоение, которое испытывал Савинков, посылая людей на смерть и сам играя со смертью, оборачивалось на деле страшной душевной пустотой. В стихах он то просил у Бога прощения за свои грехи, то беседовал с чертом-соблазнителем, то в ужасе и отчаяние твердил: "Душа убита кровью...". В замкнутом круге стихотворных строк фатально повторяется одно и то же... Псевдоромантика индивидуального террора "сверхчеловека" оборачивается фарсом:

Тает мутное пятно.

Все равно мне. Все равно.

Я — актер. Я — наважденье.

Я в гробу уже давно

И не верю в воскресенье.

Реакция современников Б.В. Савинкова на посмертную публикацию его стихов была по меньшей мере недоуменной. Делавшие из профессионального террориста героя-одиночку, они были поражены упадочно-декадентским, "плаксивым" стилем его поэзии. Но даже через весь этот декадентский маскарад в котором то воспевается "радость, что я убил человека", то мелькает "бесов памяти мятежный рой", неожиданно прорывается что-то до боли русское. Что это? Очередная маска поэта-террориста? Или это идущий из глубины души крик?

Нет родины — и все кругом неверно,

Нет родины — и все кругом ничтожно,

Нет родины — и вера невозможна,

Нет родины — и слово лицемерно,

Нет родины — и радость без улыбки,

Нет родины — и горе без названья,

Нет родины — и жизнь, как призрак зыбкий,

Нет родины — и смерть, как увяданье...

Нет родины. Замок висит острожный,

И все кругом ненужно или ложно...

И опять гремит замок...