Сонет Китса. Блики над озером ski

.



СОНЕТ КИТСА (ski) –  это структурно-семантическая модификация английского сонетного канона, характеризующаяся строфическим членением на четыре трехстишия и заключительное двустишие (схема 3-3-3-3-2), каждое трёхстишие которого, как правило, соответствует отдельному тематическому блоку или стадии развития лирической мысли, а финальный дистих выполняет функцию афористического синтеза, аналогичную «английскому замку», но достигаемую с иной, более дробной архитектонической постепенностью.




БЛИКИ НАД ОЗЕРОМ


Кэрол Энн ДАФФИ
(перевод: Леонид Фокин)

 
ДЕМЕТРА

Там, где жила, – зима и твердь земли,
Холодный дом для долгого молчанья,
Для жёстких слов во мне: гранит, кремень,

Чтоб растопить осколки льда. У сердца
Разбитый вид. Возьмёшь его – скользнёт
Над озером замёрзшим мёрзлым бликом

В немыслимое, чтоб вернуться сном,
Фантомом из неведомого мира,
Моим ребёнком, дочкой, босиком

Идущей по полям с венком весенним
В свой отчий дом… Стал мягче и теплей
Декабрьский воздух, радостней – дыханье…

…заулыбалась синева небес
Ртом маленькой луны: «Смотри, я здесь!..»


Леонид ФОКИН


***

Чужой язык, чужая немота…
Как справиться, преобразиться в свете,
Когда ночь запечатает уста

Молитв и стороной пройдут рассветы,
Не наложив запрета на грехи?
Легко из марта перепрыгнув в лето,

Задвинут глубже в стол мои стихи,
Поставят к книгам из исинской глины
Цилиня  –  вечность четырёх стихий.

А жизнь уже давно за половину
Перескочила цирковой блохой
Туда, где память  –  прошлого картины…

Раскидистой ольхи  –  вздох на одной,
Пень мшистый в прелых листьях  –  на другой.


***

К обители ведущая тропа
Слепа. Ни зги, ни ровницы, ни меди.
На прелых листьях шляпками опят

Октябрь промаркирует пятна света
Сто первый раз, как будто это шаг
Необходимый для прозренья в Слове,

В котором нет теней и светел мрак
Во временных пластах… В дорожной ноше
То звёздный холм, то волчий буерак,

Где недопитое вчера – дебоши
Птиц улетающих в замирный мир,
Десяток перьев сбросив на порошу,

Платя за то, что б им не быть людьми,
Молящими: прости и вразуми.


***

Просыпавшаяся на скатерть соль,
Придуманные суеверьем беды
Прощаются, когда сбивает боль

На землю с ног, когда в начале лета,
Перечеркнув надежды вещим сном,
Сам о себе не молишься… В рассветах

Любуешься цветами за окном,
И чувства, растворённые в пейзаже,
Мелькают легкокрылым мотыльком;

Желающие в вечности бродяжить –
Послом из царства Цин, монахом  –  Шан,
Торговцами небесной синей пряжи;

И в рисовой бумаге, не в стекле,
Прожечь себя дырой в кромешной мгле.



==========================

«Кто хотя бы однажды задумывался о природе поэтической формы, не мог не заметить, что число строк в строфе, число строф в стихотворении, число слогов в строке – всё это не механическое, безразличное к содержанию, а, напротив, та «геометрия» лирического высказывания, которая во многом определяет его смысл, интонацию и эмоциональный строй. Сонет, с его четырнадцатью строками, форма по преимуществу геометрическая, требующая от поэта равно вдохновения и расчёта, не только чувства, но и меры, не только «божественного глагола», но и того самого «ремесла», без которого «нет искусства». Среди различных геометрических конфигураций, которые может принимать сонетное четырнадцатистрочие, схема 3-3-3-3-2 занимает особое место, поскольку она предполагает не двухчастное (октава-секстет) и не трехчастное (три катрена-дистих), а пятичастное членение, приближающееся к структуре музыкальной фразы.

«Кэрол Энн Даффи в «Деметре» использует эту пятичастность для создания образа постепенного, стадиального возвращения от смерти к жизни, от зимы к весне, от молчания к голосу. Первое трехстишие – чистый пейзаж потери: «зима и твердь земли, холодный дом для долгого молчанья». Второе – внутреннее состояние: «У сердца разбитый вид». Третье – движение вовне, в «немыслимое», откуда возвращаются сном. Четвертое – само возвращение, образ «ребёнка, дочки, босиком идущей по полям с венком весенним». И финальное двустишие – узнавание, радость, воскресение: «заулыбалась синева небес ртом маленькой луны». Пять частей, пять шагов, пять ступеней, ведущих из времени в вечность, из молчания в слово.

Следующие три сонета, при всём их тематическом разнообразии, подчиняются той же геометрической логике. В первом – четыре трехстишия последовательно разворачивают тему «чужого языка»: от констатации «немоты» через образы «рассветов, не наложивших запрета на грехи», и «из исинской глины / Цилинь» к горькому осознанию, что «жизнь уже давно за половину перескочила цирковой блохой». Финальное двустишие с его «ольхой» и «мшистым пнём» даёт образ двойного существования, двойной перспективы, в котором каждый элемент (первый и второй, один и другой) соотнесён с двумя половинами жизни, двумя языками, двумя культурами. Во втором – геометрия пути: четыре трехстишия ведут нас от «тропы, ведущей к обители» через «октябрь, маркирующий пятна света» и «дорожную ношу» к «птицам, сбрасывающим перья на порошу». Финальное двустишие – отказ от молитвы: «прости и вразуми». В третьем – геометрия судьбы: от «соли, просыпанной на скатерть» и «бед, придуманных суеверьем» через «чувства, растворенные в пейзаже» и «желающих в вечности бродяжить» к финальному двустишию, в котором  лирическому герою предстоит «прожечь себя дырой в кромешной мгле».

И во всех этих случаях геометрия формы работает не как прокрустово ложе, втискивающее живой, смысл в мёртвую, заранее заданную схему, а как «золотой ключик», который отпирает в содержании то, что без этой геометрии осталось бы закрытым, невысказанным, непроявленным. И в этом – тайна поэтической формы, тайна, которую Китс, с его гениальной чуткостью к «мере и числу», постиг, быть может, глубже и полнее многих других, и которую его нынешние наследники, Даффи и Фокин, с честью продолжают разрабатывать в своих сонетах.»