Право

Предисловие:

Что, если чаепитие может изменить ваше представление о времени? Если кролик, кот и Понтий Пилат одновременно существуют в одном пространстве? Этот рассказ — игра, калейдоскоп мыслей и образов, где каждая встреча — урок о страхе, выборе и жизни. Смело шагайте за кроликом — он знает путь к свободе.

               

В начале июля, в чрезвычайно жаркое, лиловое время, под вечер кролик выполз из своей каморки в старом переулке, где-то между настоящим и будущим, и отправился на цветущую поляну.

Он шёл медленно, но с той обречённой поспешностью, какая бывает у живых существ, всю жизнь опаздывающих невесть куда.

Через час, а может, через век, он вынул старые гравированные часы. На обороте был изображён шар — мир, который нельзя удержать в ладони или в лапах, как вам будет угодно. Золотая цепочка оттягивала карман, как память об обязательствах.

— Опаздываю… — прошептал он.

И бросился бежать со всех ног к чаепитию по цветочной поляне, которая выглядела словно огромная партитура: маки — алые ноты, васильки — паузы, ромашки — светлые аккорды. Ветер дирижировал лепестками, и всё вокруг звучало симфонией во времени. Но кролик слышал лишь тиканье часов.

И вот, чаепитие начиналось.

Скатерть меняла узор при каждом луче солнца. Булочки жили самостоятельной жизнью: одна пряталась за сахарницей, другая демонстративно балансировала на краю блюдца с дерзостью акробата. Всё здесь существовало в свободе — кроме кролика.

Он отдышался и посмотрел на часы.

Но стрелки внезапно остановились, однако через мгновение медленно пошли вспять.

— Ах вот как… — пробормотал он.

— Здесь многое идёт не туда, куда рассчитывают, раздался мягкий голос.

Из тени вышел кот — огромный, чёрный, с человеческой усмешкой, слишком человеческой. Он изящно присел на край стола и закинул ногу за ногу, взял булочку и внимательно осмотрел её так, словно проверял на наличие некоего скрытого смысла.

— Время — вещь условная, — заметил он. — А вот страх — вполне материален.

Кролик закрыл уши.

— Я не хочу философии! Я хочу успеть! Я хочу знать, имею ли я право быть!

— Право? — переспросила Алиса, размешивая варенье в чае. — Дорогой мой, право — это не расписание прогулок в волшебном лесу.

Где-то в вышине карандаш скрипел по белому листу бумаги, Штирлиц сделал пометку и прищурился: ситуация приобретала метафизический оттенок.

Из чашки поднялся пар и на мгновение сложился в профиль, напоминающий самого  Фёдора Михайловича.

— Всё позволено… — прошептал пар.

— Кроме скуки, — заметил кот. Скука — единственное, что непростительно!

В этот момент из джемницы выбрался высокий господин в тёмном костюме и пенсне. Он аккуратно отряхнулся и оглядел стол.

— Простите, — сказал он мягко, — но без меня подобные сцены редко обходятся.

За его спиной колыхнулась тень и на мгновение показалось, что сам воздух приобрёл театральность, как будто сцена осветилась невидимыми рампами.

— Чай без лёгкой иронии и коньяка — деньги на ветер, — заметил кот.

Алиса вздохнула.

— Господа, не утопите кролика окончательно.

Кролик и вправду обнаружил себя внутри чайника.

— Кто я? Тварь дрожащая или право имею? — прошептал он.

— Вы, — произнёс господин в пенсне, — чрезвычайно занятное явление. Но право быть не выдаётся — оно осуществляется.

Алиса вынула кролика из чайника и поставила на стол.

— Всё проще, — сказала она. — Ты либо выбираешь, либо позволяешь выбирать за тебя.

И в этот миг воздух снова изменился.

Между двумя воображаемыми колоннами возникла высокая фигура в белом плаще с кровавым подбоем.

Ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в колоннаду вышел прокуратор Иудеи — Понтий Пилат.

Он не смотрел на стол. Он смотрел на солнце, от которого по обыкновению невыносимо болят виски.

— Я однажды позволил страху выглядеть благоразумием, сказал он спокойно. И этого оказалось достаточно.

Булочки притихли.

— Можно было иначе? — спросил кролик.

Пилат закрыл глаза.

— Почти всегда можно. Но почти — это убежище для нерешительных.

Тень за спиной господина в пенсне едва заметно усмехнулась.

— Видите ли, — произнёс он мягко, — порядок вещей весьма чувствителен к человеческой трусости.

Алиса налила ещё чаю.

— Значит, всё начинается не с приговора, — сказала она. — А с того, чего ты боишься меньше всего.

Колоннада стала прозрачной.

— Возвращаются только те, кто не простил себя, мудро заметил кот.

Пилат впервые улыбнулся за две тысячи лет, ощущая себя почти свободным.

И исчез.

На лиловом небе взошла луна, как символ вечности.

Кролик снял золотую цепочку и положил часы на стол.

Стрелок больше не было. Только шар — мир, который нельзя удержать, но можно разделить.

— Я остаюсь, — сказал он.

— Наконец-то, — удовлетворённо произнёс кот.

Но вдруг из ниоткуда вышел строгий господин в плаще и шляпе и с лёгкой иронией произнёс:

— Человек — это звучит… липко.
Хотя, а был ли мальчик…?
Но его уже никто не слышал.

Кролик взял ложку и размешал чай.

Тиканья больше не было.

И где-то очень далеко Штирлиц закрыл блокнот, наблюдать стало не за чем и не за кем.
Потому что когда живая душа перестаёт бежать от себя, она выходит из-под надзора времени.