Дневник 202

  Пушкин, работая над стихотворением «Вновь я посетил..» долго бился над отдельными строчками. Наблюдать, как он находил единственно верное слово – настоящее удовольствие.
  «Вокруг меня минувшее теснится…» - пишет он в черновике, но, чувствуя саму «тесноту» этого слова, физическое мельтешение в глазах, зачёркивает строчку и пишет: «Минувшее меня объемлет живо». Он создаёт этим сферу, внешнюю, в которую заключает сам себя. Какой объём! «Всё во мне и я во всем!»
  А у Тютчева? «Как океан объемлет шар земной…» Сфера в сфере!
  Есть глубина, а есть объём. Читая вчера снова и снова Тонино Гуэрра, я навсегда понял, что и люблю его за пушкинское «объемлет». Да, глубина – направление, объём – масштаб, сфера, космос.
  Наверное, и возвращаешься раз за разом к Гуэрра, Толстому, Лескову, Достоевскому, Пушкину, Рубцову, что в них глубина есть часть сердечной полноты этого - «объемлет».
  Паола Волкова пишет о творчестве Тонино Гуэрра:
  «Он, Улисс, странствующий среди островов своей памяти. Только память его бесконечно расширена, ибо это память поэта. В этом потоке образов-метафор всё разом и рядом: запах пригоревшей листвы и муравей в лабиринте мирового костра.
  (…) Картина складывается из малых драгоценных смальт: мира событий и воображения, дня сегодняшнего и бесконечности истории».
Тонино Гуэрра: 

  "Иногда я и сам не знаю, чего жду. Чувствую себя в подвешенном состоянии. Некое предчувствие, не имеющее оснований. Кажется, что должно прийти озарение, предварить собою чудесное открытие. И правда, на днях меня поразила одна встреча. Поднимаясь по незнакомому извилистому проулку, мы оказались перед покосившимся одноэтажным домиком, два метра на три. Старушка, которая в нем обитала до недавних пор, питалась тем, что собирала в горах, лечилась травами, которые росли у стен дома. Смотрела на мир из узкой щели окна, обрамленного нарезанным древним способом камнем. Жила, отмывая грязные бутылки шершавыми листками, которые называла стеклянной травой. В горах остались еще эти скромные укрытия, где кончают жизнь в одиночестве старые крестьяне, единственными родственниками которых являются земля и облака. Они часами глядят на мир из своего маленького окна, держа под рукой и нюхая иногда листья лимонной мяты. Почему я ощутил тоску при виде этого убогого домика и бедноты? Я все более убеждаюсь, что моя память хранит древние источники жизни, прожитой, быть может, другими, кто знает когда, и кто знает где. И в тот полдень у меня возникло ощущение, что и я был когда-то в этом жилище и наблюдал мир из этой же щели.
Даже если окно
В длинных строках дождя,
А за ним — вода плотной стеною,
Все равно над горами видна
Луна полная в ярком сиянье.