Немного о культуре писем

     Разбирая бумаги деда, я нашёл старое пожелтевшее письмо, написанное ему моей бабушкой в далёком 1939 году. Подробное, обстоятельное, удивительно доброе и нежное. Описание моря, города, прибрежных улиц, новости о жизни неизвестных мне дальних родственников, добрые пожелания и милые слова прощания с надеждой на скорую встречу…

     Это прозвучит банально, но мы постепенно отвыкли получать письма, мы практически разучились их писать. Я сейчас не про электронные, больше напоминающие телеграммы, зачастую – без знаков препинания и заглавных букв, набитые второпях одним пальцем, а про настоящие – написанные чернилами на бумаге.
Мерцающие свечи, хрустальная чернильница, умело заточенное перо. А бумага? Прелестная бумага, пропитанная духами и теплом пальцев, такая гладкая и белоснежная…

     А как начинались эти письма! Милостивая государыня, Ваша светлость, Ваше высокопревосходительство, любезная маменька – какие изысканные и вежливые обращения к адресату. Сейчас в лучшем случае – уважаемый, а зачастую просто имя адресата, да ещё в уменьшительно-ласкательном варианте. Где вы – глубокоуважаемые судари и сударыни, дамы и господа, государи и государыни? Похоже – потерялись навечно в беспощадном потоке времени.

     Классические «здравствуйте», «искренне рад Вас приветствовать» сократились до банальных: привет, здорово, хай. Особенно странно читать исковерканные англицизмы: бесконечные «хэллоушки», «хаюшки» и «океюшки».  А ведь ещё Белинский писал, что «употреблять иностранное слово, когда есть равносильное ему русское слово, - значит оскорблять и здравый смысл, и здравый вкус».

     Далее в письме воспитанного человека несколько фраз необходимо было посвятить описанию погоды. Николай Васильевич Гоголь в письме редактору журнала «Современник» Петру Плетнёву описывает жару и пыль Петербурга, Иван Сергеевич Тургенев в письме Полине Виардо размышляет о переменчивости московской погоды: «…сегодня немного прояснилось, но это так ненадёжно. Ни на что нельзя рассчитывать. Стоит очень мягкое утро; небо тёплого серого цвета – уже несколько дней я сплю с открытыми окнами». Молодой Лев Николаевич Толстой пишет знакомому: «Летний июньский вечер в самом начале, пятый час, рожь начинает колоситься трубкой, - тёмно-зелёная и трава такая же. Мимо кустов травы и низких дубовых кустов всё как будто мелькают серенькие зверки, как будто зайцы. Это тени облаков…». Другое время, иной ритм жизни и совсем иные нравы.

     Далее следовал плавный переход к основному содержанию. В этой части было принято сообщать о своём здоровье и интересоваться состоянием здоровья адресата. Антон Павлович Чехов в письме издателю Суворину сообщает: «Здоровье моё поправляется, входит в меня пудами, ноги уже давно не болят, точно и не болели, ем я понемногу и с аппетитом, осталась только одышка от эмфиземы и слабость от худобы, приобретённых мною во время болезни…».
 
     Или вспомните весёлое письмо из мультфильма «Трое из Простоквашино», которое совместно написали дядя Фёдор, Кот Матроскин и Пёс Шарик, и чуть не довели им до сердечного приступа Фединых родителей: «А здоровье моё не очень. То лапы ломит, то хвост отваливается. А на днях я линять начал. Старая шерсть с меня сыпется, хоть в дом не заходи. Зато новая растёт чистая, шелковистая, так что лохматость у меня повысилась…».

     Основной текст письма включал подробное описание событий, чувств и переживаний, с ними связанных. Важно было не утомить собеседника, изложив при этом в письме все важные подробности и нюансы. Для этого делались специальные вставки, оживляющие повествование и несущие в себе некое подобие весёлого оправдания за излишнюю тщательность описаний. Молодой Александр Сергеевич Пушкин в письме князю Петру Вяземскому делает это особенно изящно: «Так и быть; уж не пеняйте, если письмо моё заставит зевать ваше пиитическое сиятельство; сами виноваты; зачем дразнить было несчастного царскосельского пустынника, которого уж и без того дёргает бешеный демон бумагомарания».

     Очень важно было в письме выразить своё неравнодушие к новостям, полученным ранее от адресата. Михаил Юрьевич Лермонтов пишет своему другу статскому советнику Алексею Лопухину по поводу рождения его сына: «Я искренно радуюсь твоему счастию и поздравляю тебя и милую твою жену…Ты дошёл до цели, а я никогда не дойду: засяду где-нибудь в яме, и поминай как звали, да ещё будут ли поминать?.. Я так рад за тебя, что завтра же начну сочинять новую арию для твоего маленького крикуна».

     Особую прелесть несли в себе нежные любовные письма. Иван Александрович Гончаров признаётся Елизавете Толстой: «Не сетуйте, что, несмотря на магнетизм Ваших глаз, на вибрацию Вашего голоса, чем всем Вы так могущественно на меня действуете…я написал такое неловкое приветствие Вашей кузине. Вспомните, что неловкость есть один из признаков большой... дружбы, и снизойдите к моему бессилию…Завтра, может быть, буду умнее, в таком только, впрочем, случае, если не увижу Вас, но как от этого мне было бы скучнее, то пусть я буду лучше терпеть горе не от ума, а от глупости, лишь бы увидел Вас в исходе шестого часа».
Илья Ильф пишет своей супруге Марии Тарасенко: «Милая моя девочка, разве Вы не знаете, что вся огромная Москва и вся её тысяча площадей и башен - меньше Вас. Всё это и всё остальное - меньше Вас…Лучшее - это приехать, прийти к Вам, ничего не говорить, а долго целовать в губы, Ваши милые, прохладные и теплые губы...».
А далее в письме следовало прощание. Такое же нежное, подробное, изысканное. Фёдор Михайлович Достоевский заканчивает письмо Анне Достоевской прекрасными строками: «Прощай, мой ангел, тихий, милый, кроткий мой ангел, люби меня. Если б, мечтаю теперь, хоть на минутку тебя увидеть - сколько б мы с тобой переговорили, сколько впечатлений накопилось…прощай, радость моя; целую тебя тысячу раз...».
Владимир Набоков заканчивает письмо Вере Набоковой бесконечными признаниями в искренности своих чувств: «Любовь моя, какое счастье снова увидеть тебя, услышать пенье твоих гласных, моя любовь…Я знаю, что я очень скучный и неприятный человек, утонувший в литературе… Но я люблю тебя».

     Это вам не современные «пока», «адью», «бай-бай». Самая загадочная для меня фраза: «Ну ладно, давай». Что давать, кому и зачем?
А прелестный постскриптум? Мы совсем забыли – что такое постскриптум. Компактный, но такой содержательный. Милая приписка к уже законченному и подписанному письму, в которой зачастую и были заложены основные мысли автора, как в «Постскриптуме» Иосифа Бродского:

«Как жаль, что тем, чем стало для меня
твоё существование, не стало
моё существованье для тебя…».

     Мы постепенно отвыкли получать письма, мы практически разучились их писать. Скоро мы вообще разучимся писать, окончательно променяв плавные движения руки на нервные удары пальцев по клавиатуре. Вчера я долго сидел и вспоминал, как пишутся буквы «ю» и «ы». Мой неровный почерк в последнее время стал больше напоминать электрокардиограмму. Жаль, что я не стал врачом – мне с успехом бы удалось выписывать абсолютно нечитаемые рецепты. Курсы слепой десятипальцевой печати и скоростной стенографии окончательно добили мой почерк.
Сегодня с утра решил купить прописи, а значит есть надежда научиться вновь ровным, аккуратным почерком писать красивые, содержательные, изысканные письма.
Засим разрешите откланяться, искренне Ваш, далее – неразборчиво.