Лёхи это теперь - навсегда

Лёхи это теперь — навсегда.

Не в учебниках,
не в бронзе,
не в списках погибших и выживших,
а в том, как ветер ложится на сосны,
как талая вода
облизывает корни,
как кто-то, кого мы не знали,
останавливается вдруг
посреди оврага
посреди поля
и не может понять:
отчего у него перехватило горло?

Мы не просили быть вечными.
Мы просили малого:
чтобы после нас остался не мрамор,
а эта вот глина,
этот подтаявший снег,
эта стылая пашня,
в которой — след.

Один след на двоих.
Один голос на двоих.
Одна жизнь,
которую мы прожили
так,
как будто нас всегда было двое.

Даже когда один ушёл в феврале,
а второй остался
держать себя за плечи,
потому что больше некому.

И теперь всякий,
кто придёт в Сосенки,
Кто поднимется на холм
весной,
летом,
в сумерках или на рассвете,
вдохнёт этот воздух,
Он вдруг поймёт:

здесь не просто лес.
Здесь кто-то был.
Здесь дышали.
Здесь любили.
Здесь не захотели уходить поодиночке.

И пусть не выбито в камне,
не отлито в меди,
не вписано в реестры и списки —
зато в каждом овраге,
в каждом холме,
в каждом шуме сосен,
в каждом разливе реки
останется это чувство:

будто кто-то только что стоял здесь
и смотрел туда же,
куда смотришь ты.

А если прислушаться —
можно различить
два голоса,
почти неразличимых,
почти слившихся в один:

— Ну что, Лёха, погнали, пожжём кострик?
— Погнали!

И ветер,
и вода,
и сосны,
и весь этот свет,
который не кончается,
потому что мы —
теперь навсегда вместе.
Двое.

Здесь были мы, Лёхи.