Отопки

«Ирина Ивановна, матушка,здравствуйте.»
Перед высоким крыльцом из четырех деревянных ступеней, недавно отстроенного на окраине города для железнодорожных рабочих барака, стояла стареющая, но ещё  жирная утренняя луна и два невысоких деревенских мужичка.
С бородой и безбородый. Один в старом, заношенном и многократно залатанном зимнем пальто. Другой в не более респектабельном, чем пальто его товарища, овчинном полушубке. Пальто и полушубок были подпоясаны кожаными солдатскими ремнями старого образца, с одношпеньковой пряжкой. На головах были одеты самошитые заячьи ушанки с торчащими в разные стороны (одно вверх, другое вниз) наушами. На ногах, солдатские кирзовые сапоги за голенища которых выступали небольшие «язычки» фланелевых портянок.
Приехали они на небольшой лошадке, с довольно новой телегой в которой стоял закрытый тряпицей подойник. Тряпица для надежности была перевязана веревкой. Рядом с подойником лежал старый, видавший виды овчинный тулуп и мешок с необходимым в поездке скарбом.
Видно было, что они проделали достаточно большой путь и лошадка и телега и сапоги мужичков были изрядно заляпаны проселочной мартовской грязью.
Над ними витал запах конского навоза, сыромятной сбруи, дёгтя, солидола, сапожной ваксы, струганой сосны и ещё неизвестно чего, впрочем, довольно приятный.
Говорил бородатый.
Ирина Ивановна, не старая ещё женщина, лет пятидесяти, Смотрела на них не сколько с удивлением, сколько с любопытством.
«Откуда пожаловали, сердечные?»- спросила она низким, родниковым сопрано, голосом тихим, но слышимым даже на фоне громких звуков.
- Ирина Ивановна, соседи мы ваши по деревне -
- Да какие же соседи, если деревню нашу еще в войну сожгли? -
Она вспомнила, как в сентябре сорок первого года, низко летающие,  вражеские самолеты поливали всё подряд из пушек и пулемётов, одна из пуль попала в люльку его младшего сына, но слава Богу, у младенца не оказалось ни царапины.
Стремясь хоть как-то защитить свой дом, её муж Арсентий Степанович обложил избу стоящими на «попа» шестиметровыми брёвнами.
Стоя на лестнице босиком в старых, ещё с первой мировой, галифе и белой, развивающейся парусом, нательной рубахе он сплачивал бревна стальными скобами и веревками не обращая внимания на пули и снаряды, пограживая «Мессершмиттам» и «Юнкерсам» своим надежным плотницким топором. Деревня пылала.
В двух местах пришлось штопать рубашку.
Немец наступал стремительно, в начале сентября её «Арсюша», так она называла мужа, стоял спиной к собственной бане перед расстрельным отделением вражеских солдат в ожидании залпа.
Его, как единственного оставшегося в колхозе в силу здоровья и возраста (54 года) мужчину оставили председателем, ответственным за всё, ну а нацисты без особого разбирательства поставили к стенке.
Клацнули затворы винтовок, откинулись флажки предохранителей. Пришлось старому солдату ещё раз посмотреть на так знакомые,  по первой мировой маузеры. Однако, умереть ему было не суждено. Оказалось, что нужно было наколоть дров, а расстрелять можно и завтра,только никакого  «завтра» для фашиста не наступило. Всё, что осталось от деревни,было отбито в полурукопашном ночном бою.
Наши тоже не долго думали. Урожай не собран. У врага на допросе был.
И поехал отец восьми детей в трудармию, где-то в Кулундинской степи, за ним потянулось и всё его многочисленное семейство. Там Арсентий и Ирина проработали всю оставшуюся войну в заготконторе, по гримасе, или иронии судьбы, у сосланного поволжского немца — мельника, помощниками.
Притерпелись, приработались и совсем уже собирались остаться, как однажды Марта, жена мельника в ничего незначащем, обычном разговоре, даже не глядя на Ирину, вдруг сказала:
«Счастливая ты, у тебя Родина есть. Не будь blinde (нем.:слепая), едь домой.» 
Степной  полынный воздух вдруг пахнул родными новгородскими соснами. Собирались недолго.
Дом, единственный из нескольких десятков, уцелел. Но и только. Кругом развалины и пепелища. Забрали чудом сохранившийся самовар и стулья, поклонились на все четыре стороны, на торчащие трубы, сгоревшие сараи и амбары, среди которых не было ни то что живой души, но даже кошки или собаки. Поехали в город, тоже почти весь сожженный, где на окраине в районе вокзала стояли палатки для возвращающихся из эвакуации и разных других мест, жителей. До холодов жили под брезентовой крышей, устроились на железную дорогу, работы было много. Выделили семье какой-то старый амбар, где Арсентий Степанович выпилил и застеклил окна и сложил длинную китайскую печку «кан», устройство которой подсмотрел на востоке. На ней и спали. Через пару лет получили комнату в бараке, который сам хозяин, штатный плотник железной дороги и построил.
- Мы из Панёва, что в десяти верстах от Криволесова. Я Федор, вашего кума Степана двоюродный брат. С племянником. По делу мы к вам.
- Ну что же, проходите. - Ирина Ивановна открыла дверь в дом.
- Долго добирались, больше семидесяти верст все таки? - подвинувшись, она пропустила мужиков в дом.
- Почитай сутки с довеском. Дороги сами знаете какие, да и лошадка у нас не скакун. -
Мужички сняли сапоги перед порогом, оставив их на крыльце, обмотав голенища портянками во влажных синевато-черных разводах гуталина.
Пошел плотный мужской дух.
Пальто и полушубок сняли в сенях, повесив на вбитые в деревянные стены гвозди. Поклонившись и перекрестившись на стоящий в углу старый с зеленцой бронзовый складень, вошли в жилище.
Ирина Ивановна предложила два гнутых венских стула за самодельным, но аккуратным кухонным столом на которых с облегчением и видимым удовольствием разместились деревенские родственники.
- Так зачем пожаловали, Федор, что случилось?- спросила Ирина Ивановна.
- Беда у нас, матушка, такая беда.- Сокрушался Федор.
- Приехали мы на молокозавод масло по налогу сдавать, а оно возьми и прогоркни. Да и то сказать, как ему не прогоркнуть, если с каждой дойки со двора не больше детского кулачка и получается. Пока подойник наберешь, почитай недели две, да ещё везти. Ну как ему не прогоркнуть то? А теперь, в конторе отворот-поворот дали, того и гляди деревню в недоимщики и запишут.
- Ну а от меня-то, что вы хотите? Как я могу помочь?-
- Так перетопить бы, Ирина Ивановна. Оно понятно, масла станет меньше, зато жирность выше. -
- Чего же не перетопить, перетопим.
Принесли дрова, затопили печь. Через полчаса одну из конфорок сняли и поставили  большой десятилитровый чугунок, в который аккуратно было переложено масло из подойника. Рядом поставили чайник.
Вдруг, постучали во входную дверь. Пришла соседка Сара, которая с мужем и двумя дочерьми 7 и 9 лет, Неллей и Дорой жила за стенкой. Поздоровавшись, посматривая на гостей, она шепотом спросила:
- Ирина, твои старшие пойдут  на старое картофельное поле?
- Конечно. Вечером.
-Пусть моих девочек возьмут, я хотя бы ландориков напеку, давно не ели.
- О чём речь. Само собой. В шесть.
- Спасибо тебе.
Сара попрощалась с гостями кивком головы, развернулась и вышла из комнаты.
Старое картофельное поле. Как же оно выручало! Мороженая оставшаяся после уборки картошка была белой и твердой, как камень, в тепле становилась черной и сладкой из неё пекли драники и оладьи на льняном масле, которое выжимали из просыпавшихся на дорогу семян, в районе льняных складов. Выручали и голуби, которые то же любили эти семена и по множеству которых весь район назывался «Птичником».
Закипел чайник. Вода полилась в заварной фарфор. Настоящего чая не было, но был свой — капорский. Пили вприкуску. У каждого был небольшой кусочек твердомраморного рафинада. Наливали в блюдца. Чуть-чуть присюпывали. Щурились от удовольствия. Пили до полного удовольствия, до пота.
 Наконец, перевернув чашки на блюдца, пошли разговоры «за жизнь». Спросили: где дети? Дети были в школе. Где хозяин? В командировке, полустанки строит.
Масло тем временем закипело. Шумовкой снимала белую пену и сбрасывала ее в миску, где она и застывала — отопки. Топленое масло перелили в тот же подойник. Гости засобирались. Федор предложил деньги, но хозяйка, кивнув на миску, сказала, что и этого хватит. Непрерывно, благодаря и кланяясь вышли на улицу, погрузили свой груз и укатили за драгоценной бумажкой.
Ирина Ивановна посмотрела им вслед, пока телега не скрылась за углом. Вытерла руки о фартук. Зашла в дом. Посмотрела на миску и вдруг заплакала. Сегодня вечером будет пир.
………………….
Посвящается: Степановой/Ильиной/ И.И. - 1900-1960г.