Поэт или гражданин

Поэт или гражданин
 
Пролог.

Будучи ещё студентом, я прочитал в воспоминаниях Авдотьи Панаевой, как она в детстве увидела в театре молодого белёсого курчавого повесу в хорошо сидящем на нем модном наряде. Он стоял, вальяжно опершись на перила ложи, мизинец его левой руки был увенчан золотым колпачком, защитой длинного холёного ногтя.  Это такая мода была у дворянских модников- отращивать предлинный ноготь. Знай, Европа, наших!- послание от столичного российского бомонда. Этот молодой человек был Александр Пушкин. Мимолётное воспоминание литераторши пересеклось в моей голове с фразой «…быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей.» . Это о ком классик так выразился, кого защищал, объяснял, оправдывал?
Конечно, героя романа. Ну не себя же! Ведь у нас как было: Пушкин гениальный, Толстой великий, Достоевский всемирно известный, Чехов замечательный. И всё. Для учеников, студентов, массового читателя на этих эпитетах характеристики авторов заканчивались, начинался «разбор произведений».
Ну не было меж наших светочей ни пьяниц, ни бабников , ни дуэлянтов и картежников, ни насильников. И вовсе не с себя они списывали отдельные черты или поступки своих литературных персонажей.
А ноготь в золотом колпачке куда прикажете девать? Так думал я, тогдашний слегка начитанный средний студент среднего советского университета.
Став учителем, я установил для себя правило, говоря о поэте, писателе, художнике, помнить, что перед нами живой человек, а ему, как один авторитетный иностранец сказал, ничто человеческое не чуждо. Да они и сами об этом же говорили, когда возводили памятники нерукотворные, когда говорили, что не хотят остаться в памяти общества только в граните или бронзе.  Но не было такой общественно-политической установки. Даешь светлую и незапятнанную картину нашего всего! А враги пусть клевещут и скрежещут. Так и повелось у нас с тех пор.
Вот не далее как на прошлой неделе я на сайте зашёл на страницу одной милой, средних лет дамы. Она образованна и отмечена как литератор признанием и приятными номинациями. Всем хороша. Стал читать её публикации. Начинается с энергично написанного наставления о том, что человек есть царь, он всем и всеми может повелевать, добиться всего, что ни пожелает. Очень духоподъёмненько и оптимистично. Следующее по списку стихотворение, датированное двумя месяцами позже, плач и стенания о том, как тяжко женщине без мужчины, который её оставил, а как ей нужно его плечо, рука и прочие части на тяжёлом жизненном пути. Ну, хоть ложись и помирай.
А мне, критику, что делать! Молчать? А как же почётные обязанности критиковать. Я и обратился за разъяснением к этому замечательному автору. Она мило ответила и пояснила, что каждому человеку необходимо иметь опору в жизни. Трудности случаются. Я с ней согласился. Закрыл вопрос. Однако на следующий день милая автор мне написала, что вообще это пессимистичное стихотворение было написано о слабых и для слабых, и совсем ничего общего с ней такие мрачные настроения не имеют. То есть, она мне показала свой золотой колпачок.

Глава 1
Клин раздора

Линочке Альпериной очень повезло родиться в правильном месте. Семья её жила в хорошей квартире, была сыта и избалована, благо дедушка был высокий чин по торговой части. Родители беззаботно и счастливо пользовались радостями жизни. Малышка радовала их, особенно бабушек и единственного дедушку. Она была просто замечательная: радость и веселье так и лились из её темных, блистающих умом выразительных глаз, живо и пытливо глядевших из-под большого светлого лба. Дедушка любил гладить пахучие волосы, ощупывая круглую ладную голову, и приговаривать: хорошая голова, умная, настоящая Альперинская.
Но скоро это кончилось. Папа регулярно скакал по клубничным грядкам и однажды был застигнут супругой Светочкой в кроватке с очередной клубникой. Сразу на сцену чертом, или ведьмой, выскочила тёща, бабушка Роза. Она настояла на немедленном разводе. Так закончилось счастливое семейное детство. Светочка сразу принялась искать подходящую партию, а Лина оставлена на попечении бабушки.
Линочке было лет восемь, когда однажды, гуляя в парке, бабушка Роза указала ребёнку на пару, сидевшую за крайним столиком летнего кафе:
-Узнаешь дядю в белой рубашке? Это же твой папа. Пойди к нему и попроси купить тебе мороженое.
Девочка пошла к столику, жадно вглядываясь в отца, которого давно не видела:
; Папа, здравствуй, купи мне мороженое.
; Девочка, ты откуда, где твоя мама?
; А я с бабушкой.
; Вот и ступай к ней-ответил папа.
А спутнице пояснил:
  - Ошибся ребёнок, бывает.
Девочка пошла назад, к бабушке, едва удерживаясь от крика обиды и боли. Словно её ударили в грудь сильно и невыносимо тяжко. Ведь она так часто мечтала о встрече с пропавшим папой. А что же теперь?!
Дома она забралась в свой уголок игрушек, нашла альбом для рисования (подарок от отца) и порвала его. Обняла коленки и разрыдалась, выпуская горечь обиды и боль своей светлой, радостной натуры, словно сок из трещины, появившейся после отцовского клина, расколовшего надвое её любящую светлую натуру.

Глава 2
Кетчуп и горчица

Время шло, рана, нанесенная папиным клином заросла, Лина повзрослела и очень изменилась. То есть, она осталась той же маленькой и хрупкой, занимала первую парту в ряду у стены, но её взгляд был по-взрослому серьёзен. Седьмой класс - время новых забот и дум. Как-то некстати влюбилась в учителя истории, высокого блондина с мужественным профилем и совсем цивильными учительскими замашками, который вскоре покинул школу и унёс её любовь. Она же постоянно думала о нём и, зная своё сердце, верила, что это на всю жизнь.
К постоянному рисованию прибавилось желание говорить. Так начались стихи. Они заполнили пустое место, которое образовалось там, где раньше были отец и мама, подруги из благополучных семей. Всё хорошее в себе она теперь делила между рисованием и стихами. Её рисунки были светлых пастельных тонов, такие ласковые, безмятежные, полные света и покоя. В них она предавалась знакомому с раннего возраста чувству радости погружения в красоту леса, поля, цветов, птиц, бабочек. Так она уравновешивала тревожную атмосферу дома, где ей все чаще становилось одиноко и неуютно от бедной и неустроенной жизни на крошечную пенсию бабушки и мизерный оклад мамы, инструктора кройки и шитья.
А стихи были разные. Но многие из них она разлюбила за отсутствие признака хорошей поэзии , как сама выразилась. Много лет спустя, когда она стала хорошим и признанным поэтом, велела матери все свои школьные тетради стихов уничтожить за несовершенство смыслов и рифм.
Время свое брало шаг за шагом. Появились новые подружки, такие же подранки невеселого детства. Прогуливали уроки. Прятались за теплицами или за мусорными баками. Курили и говорили о «взрослых» делах. Иногда к ним присоединялись мальчишки отчаянные и нахальные. Лапали. Но Лину обносили вниманием: нечего у неё было лапать. Просто стыд и позор: пятнадцать лет, а лифчик ещё не на что надеть.
А возраст брал свое: прогуливая уроки в компании оторванных девчонок, научилась курить, стала пробовать дешевое местное пиво, материлась в унисон подругам, взволнованно слушала рассказы бывалых о половых натугах. Всё нравилось, но было стыдно, когда дома, вдали от компашки перебирала услышанное и совершённое. Особенно гадко становилось на душе, когда бралась за карандаши и создавала очередной рисунок. Гадко за сделанное и отрадно за выходящее из-под её крепких талантливых рук. Как хорошо было остаться одной в её тесной кладовке, при свете лампы рисовать любимых птиц, парящих над разнотравьем, или гривастых коней, летящих по берегу моря. Лина становилась совсем другой даже внешне: уходила жесткость взгляда, расправлялись морщинки на лбу, на губах появлялась улыбка вместо привычной насмешливой гримасы.
Лина стала примерять себе образ эдакой разухабистой, опытной дворовой девчонки, чтобы соответствовать компании завсегдатаев тусовок за большими мусорными контейнерами, куда мальчишки затащили качели и пару скамеек. Училась играть на гитаре и даже сочинила собственную песню о гадко замученной кошечке, которую она и схоронила в подвале. Всем понравилась песня, а некоторым парням даже стала нравиться плоская мальчишеская фигурка новоявленной исполнительницы.
А потом пришло последнее школьное лето. Впереди ещё год мучений- и свобода. Совсем взрослая, голос с хрипотцой, от курения, что ли. Внимание парней приятно щекочет самолюбие. Стихи и песни пишутся, но все как-то не шибко, хоть и радостно каждое прикосновение к тетради стихов или старенькой гитаре. Хочется совсем другого, настоящего, большого.
И оно пришло. Вернее, он. Однажды их компания сидела в кафе, отмечали что-то. И пришел взрослый мужик, модно постриженный, суровый и красивый, в костюме адидас и цветастой куртке. Он заметно выделялся среди местной районной шпаны, смотревших на него с почтением и завистью. Звали его Стас. Он представился заезжим бизнесменом, и только много позже Лина узнала, что он был просто бандит, главарь кучки уголовников, обирающих ларёчников на двух местных рынках.  Стас Линку заметил и наметил. Ей понравился его нахальный взгляд взрослого дяди. Её пальцы, держащие зажжённую сигарету вздрогнули, в низу живота забегали гусиные мурашки и выскочили на плечи.  Она покраснела и нарочито громко заговорила с подружкой. А многоопытный пройдоха сразу взял быка, то бишь антилопу за рога. Присел на корточки рядом с её креслом, мягко вынул из её пальцев дешевую сигарету, вручил новую из красивой красной пачки «Мальборо» и щелкнул электронной зажигалкой. Лина зарделась от такого внимания пожилого кавалера. Перекинулись парой ничего не значащих слов. И тут Стас ей предложил посидеть у барной стойки, попить кофе: у него, якобы, разговор к ней. Перешли за стойку. Он заказал кофе с коньяком и повел с ней обычный для знакомства разговор. Лина млела от его доброжелательного тона и твердого взгляда. Ну совсем, как у её навек любимого и навсегда пропавшего учителя. Потом он заказал бургер для нее, она ела, облизывая сладкие от кетчупа губы и постепенно хмелела от коньяка, который ей уже был предложен-ну по чуточке-для аппетита. А после поехали на прогулку на машине. Конечно, у престарелого рыцаря была девятка мокрый асфальт. Как же иначе. Приехали на берег озера, вышли покурить. Она расслабленно оперлась на капот и вдруг оказалась в крепких объятиях этого, ставшего ей приятным,  человека. Он поцеловал её несколько раз в шею, она неловко и жадно ответила. А потом. он опрокинул её на капот, задрал юбку, содрал трусы. Она почувствовало сильный нажим внизу и успела крикнуть : больно, а он, продолжая заталкивать ей внизу твердое и горячее, только глумливо осклабил лицо.

Глава 3
Проза жизни

Утром она проснулась дома счастливая и влюбленная. Хотелось что-то радостное выкрикнуть, но она смолчала. А вот тетрадь достала и полились стихи о любви, о благодарности к пусть и грубоватому, но теперь такому близкому и желанному человеку. Что- то доселе неведомое , но так давно, как оказалось, желанное. Почему-то опять вспомнился любимый учитель и то, как она ещё в седьмом классе представляла себя в его объятиях и как замирало от стыда её детское сердечко. А теперь она пережила самый счастливый, как ей думалось, момент. Она-женщина. Любящая и любимая. Ведь Стас так ласкал! Такое говорил потом в машине. И осыпал поцелуями все тело! Ах, как хотелось его любить и быть любимой, но грубое овладение и гаденькая при этом ухмылка не шли прочь, отравляли обязательную к первому мужчине любовь. Это тебе не учитель правильный до нудности. Это её главный, и пусть будет последний, мужчина.
Пришел сентябрь, но Линка в школу не пошла, бросила. Все её естество было наполнено Стасом. Каждый день она напомаживалась, готовила себе кофе и садилась на кухне с сигаретой в руке ждать его звонка. Он звонил, она, счастливая бежала на встречу, где он смотрел на нее мужественным и любящим взглядом, а после её имел в первом укромном месте. Иногда, если ни бабушки, ни мамы не было дома, они заваливаюсь в её кровать и предавались утехам, ставшими самым главным и вскоре единственным содержанием их отношений. Он приучил её к коньяку  и хорошим сигаретам, иногда давал деньги на мелочи. Она никогда не слышала его рассказов о его семье, доме, работе. Поначалу это казалось загадочным, романтичным. Лина гнала от себя сомнения и опасения, боясь даже представить, что он уйдет из ее жизни, наполненной им до краев.
Так, слагая два счастья он разбил иное, которое составляло основу Линкиной жизни. Она, отдаваясь мужчине беспрекословно, все настойчивее создавала свой, не доступный другим, поэтический мир, в котором ее герой был любящим и все понимающим интеллектуалом, поклонником Лорки и Хемингуэя, мягким и нежным. Истинный же облик Стаса приобретал реальные черты, которые постепенно создавали мрачный, угрожающий внутренний заряд.
Со временем, ее любимый обрел черты приходящего мужа, имеющего личный устав внутренней жизни этой странной пары. Старше ее почти вдвое, он прежде всего удовлетворял свою похоть и пользовал ее беззастенчиво и бесцеремонно. Он уже сделала два аборта, но Стас мало об этом задумывался, правда, заботился- деньги давал и даже стал платить Лине ежемесячную стипендию по случаю ее зачисления на первый курс художественной академии. Так она стала содержанкой с обязанностями наложницы. Ее самолюбие страдало, что стало сказываться на ее характере и поведении. Она стала часто выпивать, причем перешла на крепкие напитки, а выпив, сама приставала к мужчине, добиваясь ласки. Становилась раздражительной, грубой в минуты подпития. И все чаще находила себя в состоянии, когда она совершенно другая, свободная женщина, верящая в светлое и настоящее, что и выплескивалось стихами в её потайную тетрадь, и даже не мыслила показать Стасу, который знал о её занятиях поэзией и ни за что бы не поверил, что в них и была настоящая Линка, её главный мир, недоступный, непонятный и чудесный, где любовь была любовью, а не сопением и стонами на расхлябанном диване.

Три года жизни содержанки прошли быстро. Как-то она, выйдя после занятий, не увидела знакомой машины, ожидающей у обочины. Села на трамвай и поехала домой. Ждала звонка весь вечер, но не дождалась.  Не позвонил он и завтра, и через день. Поначалу привычно заволновалась, а позже даже почувствовала некое облегчение, в которое сама не хотела верить.
Прошло томительных две недели. В один из дней она возвращалась из училища. Во дворе стоял красный жигуль, откуда ее окликнул Гоша, один из знакомцев Стаса. Он сказал, что пришел с вестями и с поручением.
Дома сели на кухне, гость поставил на стол бутылку дешевой подделки коньяка, выпили по чуточке, закурили. И Гоша сообщил, что Стаса арестовали и этапировали в соседнюю область для следствия и суда. У Линки «впала грудь, и сузились зрачки» - так страшно стало вдруг и горько от разрушенной иллюзии прочных отношений с бизнесменом, на поверку оказавшимся уголовником с репутацией. А ведь она это чувствовала давно, только не хотела верить себе. И давно ей надоело жить в постели, в которой не было любви. А мерзавец Гоша, напоив её крепко, тут же овладел ею, слабо сопротивлявшейся,  пьяно рыдавшей, прямо на кухонном столе. А потом встал и, застегивая брюки , с ухмылкой сказал, что это и было поручение Стаса.

Глава 4
Зрелая зрелость

Линка стала привыкать жить самостоятельно , но столкнулась с житейскими трудностями: не стало стипендии от покровителя, но остались привычки жизни, с ним приобретенные. А самое скверное-холуи Стаса остались и стали вести себя по-хозяйски. Донимали Лину частыми визитами, оканчивавшимися ставшим для нее привычным насилием. Она их очень боялась и отдавалась без спора, парализованная страхом.
Тем временем ее бурная поэтическая жизнь требовала свое. Она стала основой ее существования. Лина писала лучше, чувствительнее, серьезнее. Стала входить в мир поэтов города, ее уже узнавали и признавали. Только в своем районе она пользовалась дурной репутацией и стала ненавидеть слово проститутка. Именно то, что она слышала, или ей мнилось, за спиной. Так вышло у нее, что она, встретив Стаса, перенесла на него все свои лучшие помыслы и мечты о высокой любви, ожиданием которой она жила все годы после разлуки с учителем, так прозаически не заметившим и не понявшим ее взглядов из-под лба, ее робости перед ним. Да черт с тем учителем! Ведь есть же высокие отношения и небесная любовь! Она же знает, она о ней думает, желает ее и найдет рано или поздно. Ад-это помнить, чувствовать и знать, что все случившееся за последние три года было началом ее взрослой жизни.  И ещё клеймо содержанки. Лина мучилась своим положением, пока ей мама не подсказала, что надо просто бежать, уехать от скверной компании и дурной славы.

И уехала. И от дурной компании, и от скверной славы. Но багаж, приобретенный за годы жизни при блатном бизнесмене, взяла с собой. Его привычку начинать день с сигареты, его скабрезные анекдоты и матерщину, его цинизм и неуважение к бедным и униженным, которых она называла нищебродами. Его ежедневные выпивки и ..блю с криками. И ты там где-то спишь, напившись в крик, душа моя, ты съёжилась до боли-так думала она, увязывая в узел не только груз-балласт, но душу-поплавок.
Какое счастье этот божий дар- родиться такой. То, что она несла в себе и позволяло ей оставаться целомудренной и чистой внутри, несмотря на всю грязь, через которую протащил её первый, незабываемый мужчина.
В дом нового спутника жизни, Сергея, выбранного надуманно и корыстно, она принесла свой поэтический мир, полный светлых порывов души и, порой, горьких сожалений о пройденном. Новый муж был хороший, умный, заботливый и совершенно ею не любимый. Но у него было два необходимых для нее качества: достаток и безразличие к её поэтическим занятиям.
Так она обосновалась в просторной квартире Сережи на много лет вперед. Они узаконили свой союз, и жизнь скоро организовалась в привычный распорядок. Супруг рано убегал на работу, на Лине были несложные домашние обязанности, которые она аккуратно и скоро выполняла, стремясь заняться тем, что стало главным и, как она чувствовала, единственным её назначением и призванием. Так скоро набралось с полсотни хороших, зрелых стихотворений. Все они были творческим осмыслением ее прежней жизни. Один из её постоянных читателей и поклонников предложил издать книгу ее стихов. Небольшой тираж. Хватило раздарить всем родным, поклонникам и собратьям среди городской поэтической тусовки. Когда эта книга случайно попала к её любимому учителю, он, прочитав, сказал: - Господи, что же пришлось пережить этому ребенку, чтобы так мудро и горько заговорить!
Бедная Линка! Она жила с нелюбимым и писала о самом сокровенном и желанном - о любви, она поклонялась замечательным личностям, а общалась с мелкими богатенькими дурами, она говорила с придыханием о Родине, а та от нее отделилась. И Лина все глубже уходила в свой мир, куда никому не было доступа. Только изредка, когда кто-либо из постоянных читателей угадывал потайную ноту её души, её послания и прозрения, ей становилось радостно. Появлялось ощущение, что она не одна-есть те, кто понимают её. Такие духовные единения обычно заканчивались интимной близостью с очередным понятливым поклонником её творчества.
Со временем Лина издала три книги, каждую из которых для нее устраивал следующий поклонник и возлюбленный. Она их всех одаривала своей любовью за признание её исключительного таланта, что утверждали сами поклонники. И не колебалась сменить надоевшего, исчерпавшего кредит её доверия. Потеряв интерес к спутнику, она легко находила повод расстаться с ним: тот глуп, а этот скуп, а третий, старый и не любил её родственников.
А она и в самом деле была талантлива до гениальности. Её последний издатель называл её Бродским в юбке. Но его это не спасло. Она безжалостно его изгнала из своей жизни и увлеклась хозяином тату студии. Но это уже было далеко от Родины, которую она так любила и воспевала, но не преминула оставить. Она, ступив за ограду аэропорта Чикаго, огляделась радостно и удивленно и воскликнула: -Это моя страна. Я хочу жить и умереть здесь. Быстро освоилась, перебрала несколько занятий и остановилась на татуировках. Талантливый художник, она овладела техникой очень быстро. А тут и подвернулся молодой хозяин салона. Она увидела его, молодого рослого и мускулистого рэднека, покрытого татуировками от лба до пяток, и воскликнула: это моё, я вижу себя только с ним. Она сразу начала брать уроки у этого мастера, отдавая ему всю себя, и душу, и тело. Она стала бегать в мастерскую во всякое время, оставаясь подолгу наедине с татуированным болваном. Через два месяца после овладения новым кумиром он покрыл половину ее тела идиотски страшными изображениями львов , тигров, фантастических птиц. Она трезвонила по всем электронным сетям о соединении с чудным миром  исконного Американского народа и искусства.
Оскорбленный муж воскликнул, прощаясь с ней: -Лина! Опомнись! Ты же русский поэт, ты нужна твоим читателям!
Ответ не последовал.