Война полов

 С утра научно-исследовательский институт города  N гудел, словно встревоженный улей. Ещё бы! Такого ещё не было! Открытый судебный процесс, вернее, не совсем судебный процесс, но вроде бы как товарищеский суд над одним из сотрудников института.
Вообще, в эпоху развитого социализма товарищеские суды были не в диковинку. Ну, не то чтобы часто, но иногда будоражили общественность, и, в общем-то, особого резонанса в обществе не вызывали. Ну, что там для нас значили… пьянка на работе, семейный скандал, или даже драка в автобусе…
Но здесь! Какая тема!.. Изнасилование! В родном коллективе!.. Старшего по должности над… стоящей на несколько ступеней ниже молодой женщиной… или девушкой??.. а впрочем, никто толком ничего не знал…  То тут – то там, на лестничных площадках и в курилке, собирались оживлённые эксцентричные группки из двух-трёх человек, которые заговорщически оглядываясь, перекидывались отдельными фразами и тут же разбегались, перемигнувшись на прощанье. Самый нерасторопный из них, растерянно переминаясь, стоял на месте ещё пару секунд , а затем бросался  вдогонку за уходящим и, схватив его за локоть, с истомой в голосе спрашивал:
- Так вы, скажите…  что ж там было… изнасилование или только… попытка к…?
В ответ ему только удивлённо пожимали плечами, а всей мимикой лица давали понять: «Подожди, дружочек…». Продолжение мысли в основном зависело от пола ответчика.
Если женщины, покрываясь краской гнева или стыда, заявляли, что уж на суде-то они с него три шкуры…, то мужчины, сладковато улыбаясь, язвили:
- А кто ж его знает?.. Скорее всего, и то и… другое.
Чем ближе к обеду, а именно в обеденный перерыв должно было состояться заседание товарищеского суда, тем больше накалялась обстановка. Зайдя в любой отдел, можно было увидеть, как все сотрудники, сгрудившись вокруг местного эрудита, затаив дыхание с открытыми ртами слушали о таинствах любовного обряда на далёких Полинезийских островах, другие же, яростно споря, смаковали прелести и пороки моногамного брака, третьи же… Короче, часам к 12 в институте уже никто не работал. В оставшийся до обеденного перерыва час, за дружно накрытыми обеденными столами распивали чай, и, злые языки говорят, что ещё кое-что, и разговоры постепенно переходили к более конкретной сути: а кто ж они?..
- Да судить-то, кого будут? – вытирая испарину на носу, робко спросил кто-то.
И тут все дружно переглянулись: а, правда, кого?
Впрочем, что касается «его», то здесь уже все были в курсе. Уже несколько лет в институте плодотворно работал, готовя кандидатскую, молодой, стройный и очень симпатичный Ермек…, а, впрочем, по отчеству его и никто не звал, а наоборот, молоденькие медсёстры и старенькие санитарочки, так те, вообще: «Ермешка…». Огромные очки, вечно приподнятые брови и торчащие слабенькие волосики на темечке придавали ему забавный вид и, в общем-то, он был любимцем общества, а привычка в дискуссиях приподнимать вверх кисть с выразительно вытянутым указательным пальцем, дополняли картину, и коллеги за глаза, улыбаясь, называли его «наш Знайка», а когда же  Ермек своим остроумием  и научными познаниями давил общественную мысль,, то шутя добавляли: «Зазнайка»… Тут же, буквально в течение полудня, в связи с происшедшими событиями к нему прилепилась ещё одна кличка: «Ромео», причём метко брошенная, она так точно попала в цель, что если где-то в коридорных кулуарах слышалось кем-то обронённое слово - «Ромео», то никто из присутствующих уже не сомневался о ком идёт речь.
Что же касается, так называемой «Джульетты», то здесь был полный вакуум. Кто?.. Где?.. Откуда?.. Да и наша ли она?.. Вопросы сыпались друг на друга со всех сторон. Кто-то вспомнил, что входя утром в фойе института, он услышал обронённую высоким важным господином фразу:
- Да наша она… санитарочкой в баклаборатории…
Наверно, это о ней-то и речь…
Трудно представить, чтобы важный господин, утром в фойе, вёл разговор о санитарочках, если только это не было именно по этому поводу… Тут же все бросились искать заведующую баклабораторией, но она, как назло, оказалась на больничном, чем вызвала глубокое разочарование присутствующих. «А впрочем, что ещё можно было ожидать от этой старой, бестолковой заведующей, - казалось бы, говорил их лица, - именно в такой день!.. и на больничном…».
Хотя тут же послышался голос:
- Да, успокойтесь… звонили уже заведующей домой… да-да… недавно работает… не прошла по конкурсу в институт, ну и к нам санитарочкой… а как же, да… Берта Абрамовна говорит, что очень красивая…
Эти слова: «красивая», да ещё – «очень», сразу изменили общественное мнение в пользу Ермека. Если до этого, в сознании многих, он представлялся этаким коршуном, который терзал и терзал молодую голубку, то теперь в интонациях сотрудников появился некоторый элемент сострадания: это надо же… красивая… очень… вот и соблазнила парня…  ну, не устоял наш Ермешка.
Поэтому, когда ровно в два часа в переполненный конференц-зал вошла кавалькада во главе с элегантной, никогда не стареющей директрисой и следующими за ней: энергичным, похожим на крота в очках, председателем профкома и гражданином в сером костюме с папкой в руках, то все даже слегка привстали, в ожидании, когда же появятся «они» - главные действующие лица. «Они» - т.е. Ермек и его, так сказать – жертва, шли, замыкая группу, с понуро опущенными головами.
Едва они вошли, по замершему в предвкушении чего-то особенного залу прокатился вздох разочарования. Наконец-то все увидели «её», главную виновницу этого чрезвычайного происшествия. Да-а-а… Это было… совсем не то. Вместо ожидаемой прекрасной дивы, с распущенными волосами и полными грусти глазами, все увидели молодую, очень крупную, упитанную девицу, с толстыми белыми ляжками, с огромной грудью и глуповатой детской улыбкой на полном, кровь с молоком, лице. Да… такая была явно не пара нашему Ермеку.
Диссонанс был настолько полным и неожиданным, что на несколько секунд в зале воцарилась ошеломляющая, исключительная тишина. Этого времени оказалось достаточно для того, чтобы директриса, очаровательная Зауре  Бастановна, для приличия ударившая несколько раз по графину, сказала:
- Товарищи! В нашем коллективе произошёл… по поручению… с согласия…  Слово предоставляется  представителю суда, народному заседателю, товарищу Зайцеву Анатолию Васильевичу, - заключила она свою речь.
И тут на трибуну вышел товарищ в сером костюме и, представившись начал излагать суть дела, что, дескать, заявление поступило от гражданки… Да, вина доказана… и только, благодаря… учитывая полное раскаяние… с согласия потерпевшей… дело передаётся на рассмотрение товарищеского суда.
Пока он говорил, все молча и внимательно слушали, и в то же время какие-то, пара-нормальные  волны человеческих эмоций, блуждали по залу,  медленно, но верно раскалывая  коллектив на два лагеря. Движением плеча, неуловимым прикосновением колена, люди как бы прощупывали друг друга. Покачиванием туловища, поворотом головы, искоса брошенным взглядом, словно вербовали себе сторонников, безмолвно спрашивая: «А ты с кем?».
- …  И в дальнейшем, судьба этих молодых людей - будет зависеть только от вашего решения, помните это.- С этими словами мужчина в сером костюме сел и на трибуну взобрался председатель профкома Евгений Трофимович:
- В общем, так, товарищи. Случай, конечно беспрецедентный, но всё же, прошу… побыстрей… половина обеденного  перерыва уже прошла.
Сторонний наблюдатель, наверно поразился бы спокойному для такого случая, без эмоций, голосу Евгения Трофимовича, который словно бы пояснял присутствующим, что: дважды два – четыре. Но сидящие в зале знали, что он много лет работал заведующим венерическим отделом и, по роду работы, десятки человеческих судеб ежедневно проходили через него и он, словно Пилат, одним мановением руки решал: быть или не быть, казнить - или миловать. И если бы жертвой Ермека была бы не эта, по-детски наивная толстушка, а 100-летняя королева Великобритании, то и тогда его голос монотонно-равнодушно предложил бы собравшимся:
- Ну что, товарищи, кто хочет выступить?
Ответом ему была молчаливая реакция. Казалось, все понимали важность и ответственность первого слова…
К этому моменту позиции сторон уже определились, и хотя большинство в зале было явно на стороне Ермека, толи из жалости к нему, толи из сострадания к его родителям, уже пожилым людям, сидящими со слезами на глазах тут же, в первом ряду, всё же позиция обвиняемых явно давила на них и не нашлось смельчака, который встал бы и с первых же слов направил русло собрания в пользу Ермека.
Было ясно, что первый удар будет нанесён сторонниками здорового образа жизни, основное ядро которых состояло из прекрасных… когда-то… лет двадцать-тридцать назад девушек, которые сейчас, по неумолимым законам времени, превратились в располневших, или наоборот исхудавших, слегка согнувшихся к земле, слегка обрюзгших, скажем так мягко, женщин пожилого возраста, которые, занимая кресла заведующих отделами и старших научных сотрудников, являлись этакими блюстителями добропорядочного поведения. Толи сожаления о собственной загубленной молодости, прошедшей в жёстких уставных рамках сталинского режима, толи эгоистическая зависть старости к шумящей и бурлящей вокруг молодости, живущей уже по другим законам, в более свободном и раскрепощённом обществе, но явно старая гвардия не собиралась сдаваться и шаркая по коридорам института туфлями на низком каблуке, подслеповато оглядываясь, они тем не менее, успевали заметить какой-нибудь зазевавшийся криминал на лестничном проёме и, сделав замечание и поковырявшись для солидности в носу, на полусогнутых, величаво и степенно, как верблюд в пустыне, шествовали дальше.
После того как, Евгений Трофимович ещё раз выразительно постучал по графину,  на трибуну поднялась заведующая диспансером Мария Григорьевна. Её до сих пор ещё красивое лицо, как бы подчёркивало, что да!.. она имеет право встать и первой выступить в защиту всех женщин мира. Но её согбенный позвоночник и отставленный в сторону, как у старой клячи зад, как бы говорили, что дарованной ей Богом красотой,  она так и не сумела должным образом распорядиться, и…
- В общем, я вам скажу, - начала она, - мы все были в шоке… когда узнали. Да-да, в шоке… Это ведь надо, какая распущенность нравов!.. Как же мы можем добиться снижения венерической заболеваемости по городу, когда у нас, извините,  прямо под носом… такое творится. Вы только посмотрите последние данные за первое полугодие… гонорея… кругом рост. А трихомонады? Гинекологи задыхаются…  А сифилис?.. в области … случай врождённого…
- Мария Григорьевна, - Евгений Трофимович досадливо почесал за ухом, - что вы нам свою отчётность докладываете? Вы помните, собрание, по какому поводу?
- Евгений Трофимович, - обиженно поджала губы Мария Григорьевна, - это, во-первых, не моя отчётность, а сводки по городу и по республике; а во вторых, это не собрание - а суд… товарищеский суд, товарищи, и судить надо по всей строгости закона! А в третьих, Евгений Трофимович, с памятью у меня всё в порядке… я даже помню, что вы не предоставили данные… за последний месяц… - с этими словами Мария Григорьевна сошла с трибуны.
Эта перепалка между столпами института слегка развеселила собрание, и общее напряжение как бы несколько спало
Тут же на трибуну вскарабкалась, покачивая бёдрами, как утка, старейший сотрудник института Полина Ивановна. Будучи старшим научным сотрудником, она, тем не менее, выглядела как рядовая санитарочка, или медсестра среднего пошиба. Но что удивительно, Полина Ивановна так и не стала объектом нападок местных остроумов и злословов, по-видимому, в силу своей исключительной доброты. С утра до вечера к дверям её кабинета сновали, взъерошенные и озабоченные, молодые и не очень сотрудники, и она, степенно отложив свои дела, вникала в их проблемы и в который раз разъясняла, что это так надо сделать, а вот это вообще отложить до решения того… Поэтому, когда Полина Ивановна начала говорить, то у сторонников Ермека как бы волной приподнялись головы, выровнялись спины и они своим лицом как бы хотели сказать: «Ну, давай, бабуська… защити…», - веря в то, что своей речью она сможет растопить чёрствые сердца судей. Полина Ивановна начала хорошо, обрисовав Ермека этаким ягнёнком, который и мухи не обидит и всегда место уступит старшим… Всё было хорошо. А когда она сказала, что Ермек примерный сын, горячо любящий своих пожилых родителей, то лица судей подобрели и всё бы ничего, но… Полина Ивановна – есть, Полина Ивановна и под конец ляпнула:
- Ну… а может, Ермек…  всё же замуж выйдет…, - и обвела зал такими глазами, как будто ей на голову упала луна… или кирпич.
Это была такая несуразица, что весь зал покатился со смеху, причём больше всех хихикала сама «невеста»,  на мгновение, забыв по какому поводу она здесь находится. Общее веселье прервалось другой представительницей старой гвардии, заведующей кожным отделением Опажан Муратовной:
- Товарищи, я не пойму, причём здесь смех… Ну, оговорилась… ни причём смех… вы, товарищи, не видите суть проблемы… Ведь, молодёжь, всё больше… сегодня он с молодой санитарочкой… а завтра и до нас, профессоров… доберутся.
- Размечталась, - буркнул кто-то и все опять покатились со смеху.
Если учесть, что Опажан Муратовне недавно отмечали 70-летний юбилей, то ситуация и впрямь выглядела комичной. Пока Опажан рассказывала как она, молодой девушкой… и первый раз поцеловалась в 30 лет…, весь зал напоминал бушующее море. Кто-то дёргался, в приступах душившего его смеха, другие вытирали слёзы, третьи кричали: «Пусть говорит, дальше!..». Веселье достигло апогея и неизвестно, что бы ещё рассказала Опажан, но здесь поднялась директриса:
- Товарищи, я вас прошу, отнеситесь серьёзно… Дело может быть передано в настоящий суд…  здесь, родители Ермека… плачут.
Упоминание о родителях мгновенно отрезвило развеселившихся сотрудников. При виде убитых скорбью стариков, все мгновенно вспомнили своих стареньких родителей, которых тоже когда-то касались тяготы земные; все представили своих детей, ставших жертвами каких-нибудь маньяков, психов или просто дураков, и в течение минуты-другой в зале опять воцарилась атмосфера тягостности  преступления и неотвратимости наказания. Совершенно непостижимым трагическим образом, присутствие родителей Ермека - сыграло не в его пользу. Один за другим поднимались сотрудники и уже на полном серьёзе подводили мнение присутствующих и судей к трагическому финалу. Уже слышались голоса о несоответствии тяжести проступка и обсуждении его товарищеским судом. Уже образы настоящих судей в чёрных мантиях витали по залу и их каменные лица как бы говорили, что к таким… снисхождения не будет. Уже женщины, представив своих сыновей и братьев на месте Ермека, украдкой вытирали слезу. Уже мужчины в глубине зала обсуждали, в какой зоне для таких вот… лучше сидеть. Уже старенькая санитарочка Прасковья Семёновна заплакала: «Бедный Ермешка…». И в этот момент, звонкий девчоночий голосок пронзил всех словно молния:
- Это не он!
Мгновенная тишина в зале, и все как по команде, повернули головы в сторону выкрика. Юная, стройная, худенькая как тростинка, прекрасная лицом медсестра Анечка, стояла багровая как мак.
- Как не он? – с округлёнными глазами перебил затянувшуюся тишину Евгений Трофимович.
- Ну, не он, - снова взволнованно повторила Анечка.
- А кто? – теперь уже приподнялась с места, так называемая Джульетта.
Её лицо выражало такое удивление и даже растерянность, что казалось, что если Анечка в третий раз скажет, что это не он, то тут-то и раскроется обман, что оказывается, это ведь, был не он! А кто-то другой! Даже Ермек, впервые поднял голову и взглянул в сторону зала. В его глазах появилась некоторая тень надежды, и опять же, растерянности. Да, как же это? А может , правда, это не он…  А если он, то не с ней… Тут Ермек, взглянул в сторону жертвы ненавидящим взглядом, а та сразу съёжилась и притихла.
- Девушка, да вы сюда выйдите и объясните толком…  как не он? -  наконец-то возобновил участие в собрании мужчина в сером костюме.
- Да, иди же ты, иди, - все начали подталкивать Анечку, осматривая её любопытными взглядами, а один молодой врач из эпидемиологического отдела, тайный воздыхатель Анечки, прямо-таки буравил её своими глазищами.
- Да нет…  я с места, - едва выдохнула Анечка, продолжая наливаться краской. – Ну, я не знаю… может это он… но это… не он, то есть он… не мог… ну, сам не мог, - с этими словами она быстренько плюхнулась на место, стараясь спрятаться за спинками кресел.
Тут вскочил раздражённый председатель профкома:
- Послушай… как её… Самойлова? Ну-ка, встань, да выйди, Как это?.. он – не он… ты, толком можешь сказать?
Сидящие рядом, начали дружно выталкивать Анечку, но она упираясь в спинки кресел, выпалила:
- Ну, не мог он сам…  без её согласия. У нас с Ермеком, в прошлом году… ну… было. Так я не захотела… и он со мной… ну ничего сделать не смог… А эта, вон какая здоровая, - с этими словами Анечка села, спрятав лицо в складках платья и накрыв голову руками.
Удивлённо ахнув,  сидящие в зале, перевели взгляд с Анечки, на так называемую соперницу.  Да-а… разница в весовых категориях была ощутима. Жертва Ермека сидела слегка прибалделая, а затем взвизгнула:
- Да он не хотел тебя, худую!
- Да заткнись ты, дура, - прошипел Ермек свои первые слова.
- А что, разве я не говорила тебе, что не надо?.. – отпарировала толстушка.
- Ага, язык говорит, а ноги…, - хихикнул усатый красавец, водитель директрисы, при этом недвусмысленно разводя руки в стороны.
Долго сдерживаемое напряжение, наконец-то разразилось яростными выкриками противоборствующих сторон.
- Как тебе не стыдно, - кричала на водителя старшая мед сестра, - у тебя ведь, у самого… дочь растёт. Чему ты её научишь?
- А что?.. да, бабы сами, всегда… виноваты, – ответил он.
- Правильно, а потом нас… - кричал заведующий лаборатории, жгучий брюнетик с козлиной бородкой. – Да вы посмотрите только, они сами всегда провоцируют, - продолжал он.
- Да от тебя, без провокаций… жена сбежала, - перебила его соседка.
Это был удар, не в бровь, а в глаз. Дело в том, что от невзрачного лаборанта и в самом деле недавно ушла жена. Козлатый  бородатик так и остался стоять с раскрытым ртом, не зная, что ответить на такую чудовищную несправедливость.
Но на помощь ему кинулся шеф-повар, упитанный розовощёкий дядя, которого все, почему-то звали – просто, Петя:
- Ну и что?.. я вот тоже, от своей… ушёл.
И тут, бородатого лаборанта, прорвало:
- А что, посмотрите… женщины все красятся, ноги показывают…  специально показывают! Это всё, чтобы мужиков, значит, завлечь…
- Ха-ха-ха, - тут все женщины покатились со смеху. – Да, нужны вы нам… алкаши вонючие… - раздался голос с галёрки.
- Да-да-да!.. – продолжал захлёбываться бородатик. – Всё красят!.. и ногти!.. и губы! А глаза!.. чем только не красят… Вот у зверей, как? Вы видели когда-нибудь, чтоб звери красились?.. или духами брызгались? – Бородатик вошёл в азарт. – Ну вот, курица! Вы видели когда-нибудь курицу с накрашенными глазами?
- Эх, хорошо петуху, - потягиваясь, опять съязвил водитель директрисы.
- Нет, в самом деле… вы видели когда-нибудь курицу с накрашенными глазами?
- А ты видел когда-нибудь петуха с пьяной мордой? А у тебя, с утра уже, нос красный. Ладно, Володя, успокойся, - на правах бывшей однокурсницы фамильярно перебила его экстравагантно одетая, с прекрасно нанесённым макияжем, красавица, врач-сифилидолог, Софья Мухитовна.
Но успокоиться, Володя, уже не мог:
- Ну и что? У петуха тоже нос красный! А вы видели когда-нибудь курицу с зелёными глазами?
Тут все женщины с зелёными тенями, смущённо заулыбались, а директриса, у которой глаза были ну, о-очень зелёные, торопливо затараторила:
- Так, товарищи, я прошу по существу…  по существу вопроса.
В этот момент мужчина в сером костюме встал и, сообщив директрисе, что он ждёт протокол собрания завтра, удалился.
И его уход, послужил как бы сигналом к взаимному наступлению противоборствующих… полов. Один на один, группа на группу, шутя… и на полном серьёзе, полились потоки грязи, компромата и просто обвинений женщин на мужчин, и наоборот. Всё, что накопилось за десятилетия совместной работы, все обиды, которые когда-то были или могли быть, вся неустроенность личной жизни, всё это вылилось в два, несущихся навстречу друг другу потока с одним названием – жизнь! И эти потоки, столкнувшись, с шумом и звоном разлетались на тысячи брызг, больших и маленьких, являющихся как бы составляющими в виде работы, семьи, детей, постоянной нехватки денег, болезней, унижений на работе и вне,  грубости, алкоголизма…
Кто-то кричал, что женщины поставлены в положение рабынь, в то время как мужчины живут полноценной жизнью и имеют работу, деньги, машину, любовницу  и, зачастую – не одну.
- А вы попробуйте, поработайте, неожиданно для всех вскочил Алтай Аскарович, доктор венерического отделения.  Алтай был хороший семьянин, но явно неудачный карьерист. Второй десяток лет, он писал кандидатскую диссертацию и всё никак не мог её защитить и в свои 42 года не имел никаких званий, кроме звания вечного труженика.  Никто не замечал, как он появлялся на работе, и  когда и куда исчезал. Тихо, незаметно, постоянно с сумками и авоськами в руках, он носился с одной работы на другую. Одной рукой брал анализ у больного, в то время как другой – по телефону давал указания жене:
- Ведь вот у меня, две дочки, ну… уже взрослые, почти что. А я, даже, не заметил, как они выросли. Вся моя жизнь, это беготня с одной работы на другую, чтоб заработать денег… хоть, сколько-нибудь… продукты… вещи…  и всё это домой, домой.
Тут Алтай перевёл дыхание и этим сразу воспользовались представительницы слабого пола и со всех сторон раздались визгливые женские голоса:
- А мы что, не работаем? Так же пашем, сутра до вечера, а потом в садик бегаем за детьми.
- Да придёшь домой, пока ужин приготовишь… а потом стираешь до полуночи…, - кричали другие.
- Повезло вашей жене Алтай Аскарович, что ей такой муж достался - как вы, с которым жена может не работать, а заниматься хозяйством, да за детьми смотреть, - примиряющим тоном закончила, зардевшись, сестра-хозяйка Любовь Ивановна, чем совершенно сбила воинственный пыл Алтая.
- Да я… не хотел против женщин, - извиняющимся тоном продолжил он, поднявшись, - наши женщины, в большинстве своём, молодцы! Только  и мне обидно. Ведь самое большое счастье – это растить своих детей, видеть как они делают первые шаги… каждый день, что-то новое… это ведь таинство жизни, смотреть как твой ребёнок познаёт мир. А я ничего этого не видел, за этой работой проклятой. Поэтому вот я, завидую своей жене… ну, по-доброму, конечно, - с этими словами совсем задобревший Алтай, сел бочком на своё кресло.
- Эх, Алтай Аскарович!.. да мы тоже завидуем вашей жене. Только где вот взять, таких как вы, мужиков, - мечтательно протянула степенная Гуля Кадыровна и заговорщически нагнувшись к соседке, прошептала:
- Мой-то, пьёт уже третью неделю и до лампочки ему какие там шаги дети делают… первые или… последние, - и сама ужаснувшись сказанному, вытерла с ресницы слезу.

И тут все притихли, словно бы осознав, что не надо делиться, что все они в одной упряжке и везут одну и ту же бытовую телегу,  до краёв наполненную заботами, проблемами, неудачами а, иногда, и радостями. И хоть цена у этой ноши немного разная, но если, так это… положа руку на сердце, то и разница-то… небольшая, и если в одном выигрываешь, то в другом обязательно проиграешь, и неизвестно кто счастливей – завкафедрой, денно и нощно готовящийся к аттестации, или ночной сторож, который после второго стакана сивухи директорским голосом кричит: «Не пущу!.. свиданья окончены».
Наконец-то, все притихли и погрустнели. Потягиваясь и оглядываясь по сторонам, сотрудники как бы спрашивали друг у друга: «А чего, собственно, мы здесь делаем? Ах да, Ермек! А впрочем, что Ермек?.. да, ничего. Хороший парень. Сколько таких, кругом… занимаются тем же самым, и ничего. А этот бедолага, сидит вот, головы не поднимая. А если б не эта, вот… корова… то, не сидел бы…  А эта… сидит. Ишь ты, сидит… зевает уже. И никаких признаков страдания. Хоть бы, на людях… сделала вид. А то… сидит! И мы вот тут… сидим».
Интрига заметно спала. Мысли присутствующих возвращались в привычное русло: дом… работа… дом.  Да, вот эта сидит, как заковыка, перед глазами… Да ещё зевает…
Но, под обозлёнными взглядами присутствующих жертва перестала зевать и как бы умоляюще взглянула в сторону председательствующих: «Ну, отпустите меня… домой», - казалось бы, говорил её взгляд.
Директриса, мысленно ушедшая в проблемы своего зятя-наркомана, встрепенулась:
- Так, Евгений Трофимович, ну, давайте… итоги?..
Тут председатель профкома встал:
- А я… всё не мог понять, почему Ермек за год, в диссертации,  ну, совсем ничего… не сделал. Ну, теперь всё ясно… да его невесты замучили, - затем  Евгений Трофимович почесал за ухом и неожиданно взорвался:
- Слушайте, товарищи! Ну, так же нельзя… работать. Так он не только кандидатскую, а скоро норматив ГТО сдать не сможет…  да вы, посмотрите!.. какой он… ну, совсем исхудалый.
- Да, как мартовский кот, - хихикнул кто-то.
И тут с места поднялась Валентина Ивановна, старшая медсестра отделения. Старая дева, она казалось, представляла  наибольшую опасность для Ермека, но то, что она сказала, поразило всех:
- Да что вы на парня насели. Правильно Анечка сказала: баба не захочет, кобель не вскочит. Меня вот за столько лет ни один не смог, - тут она поняла, что сболтнула совсем не то и торопливо добавила, - А мы! Весь наш отдел!.. за Ермека горой и обижать его, никому не позволим!
Со всех сторон послышались ободряющие возгласы:
- Да!.. да! Правильно говорит!
- Когда у меня мама заболела, так никто не поехал, - взволнованно выпалила полная санитарочка Жанат, - а Ермек поехал… т.е. извините, Ермек Ильясович. Да… и перевязки сам делал.
И тут, неожиданно, Ермек заплакал. Да-да! Мелкие слезинки одна за другой всё быстрей и быстрей покатились по его щекам. Ермек! Тот самый, что стоически, уставив взгляд в пол, перенёс десятки атак раздражённых недругов, теперь плакал как младенец, хлюпая носом. То, что не смогли сделать ругательства и оскорбления, то сделали два-три добрых слова.
Словно буря поднялась в зале:
- Да Ермек, всегда помогал!.. Да наш Ермек!.. – вставали сотрудники, бросая на Ермека благородно - покровительственные взгляды.
- Свободу Ермеку! – заорал  кто-то, и весь зал, аплодируя, стал скандировать: «Ермек! Ермек!»
- Ну-ка, дуй отсюда, пока тебя не пришибли, - сердито прошипел красавчик-водитель испуганной толстухе и та, обрадовавшись, как пуля выскочила из зала.
- Тихо, тихо, товарищи, - застучала по стакану директриса.
Но её уже никто не слушал. Люди вставали,  хлопая сиденьями стульев, и выходили из зала. Большинство из них подходили к Ермеку, дружески хлопали его по плечу, говоря ободряющие слова. А Полина Ивановна  даже обняла Ермека и поцеловала его заплаканную щеку.
- Послушайте, но мы же должны… решение…  - продолжала взывать Зауре Бостанавна, а затем, устало опустив руки, взглянула на Евгения Трофимовича. Но он уже, отодвинув стул, направлялся к выходу:
- А что?.. Ну, дадим ему путёвку, пусть едет отдыхать. У нас как раз в профкоме есть… горящая…
Так закончился этот товарищеский суд, где в который раз столкнулись интересы слабого и сильного полов и на котором так и не разрешился вопрос:
- Так, что же лучше? Быть сильным!.. постоянно слабея от необходимости применять силу, или черпать силу в своей слабости; властвовать!.. страдая от бремени ответственности, или повиноваться, пригревшись в божественной тени; любить!.. мучаясь вопросом о достаточности твоей любви, или быть любимой в безмятежном спокойствии?
- Так, что же лучше?
Наверно, однозначный ответ так и не будет дан, никогда. Скорее всего, в каждой жизненной ситуации: « suum cuique», или «каждому – своё».

P.S.  А на курорт, Ермек поехал только через полгода, когда защитил кандидатскую.  И поехал туда, со своей женой…  Анечкой.