Демиургия языка часть II Марсель Пруст

ЧАСТЬ II
Марсель Пруст

Время - кристаллизация. Его бесконечно ветвящиеся предложения работают как скальпель, препарирующий память. Его придаточное предложение работает как сеть, в которую он ловит «утраченное время». Пруст не ждет возвращения прошлого. Он просто консервирует его в многослойном синтаксисе, превращая мимолетное ощущение в вечный монолит. Пруст пытается вдохнуть в себя весь мир, прежде чем выдохнуть. Он даже не консервирует время, он бальзамирует его.

Если Джойс - это дублинский клерк, дробящий время на атомы, то Марсель Пруст - это астматик, который боится выдохнуть, потому что следующий вдох может и не наступить.
Французский язык, в отличие от английского, более иерархичен, более «кутюрен». Пруст использует эту жесткость, чтобы построить собор из одного предложения. Давайте взглянем, как именно работает этот «скальпель» и почему придаточное предложение у Пруста - это действительно ловушка для Хроноса.

Взгляните на типичную "прустовскую" фразу. Она может длиться пару страниц.
Грамматически это выглядит как гигантское дерево. Есть ствол (главное предложение), но Пруст делает все возможное, чтобы вы забыли о стволе, увлекая вас на ветви придаточных, уточнений, метафор и уточнений к метафорам.

Механика: Он вставляет оговорку между подлежащим и сказуемым. А потом еще одну оговорку внутри первой оговорки.
Эффект: Читатель (и само время) повисает в воздухе. Грамматическое разрешение (глагол) откладывается. Пока предложение не закончено, смерть не может наступить. Это синтаксис Шахерезады: говори, чтобы не умереть.

Если Джойс играет с временами группы Continuous, то Пруст - властелин французского Imparfait (прошедшего несовершенного).
Pass; Simple (простое прошедшее) - это время действия, время историков: «он пришел», «она сказала». Это точка на прямой.
Imparfait - это время состояния: «он шел», «она говорила». Это не точка, это пятно, туман.
В «Поисках утраченного времени» Пруст использует Imparfait для создания эффекта, когда прошлое не «случилось» (и ушло), а «длится» параллельно с настоящим. Комбре не «был», Комбре «бывал» и продолжает «быть» каждый раз, когда синтаксис возвращает нас туда.

Сакральная геометрия салфетки: прустовский метод консервации времени.
Накрахмаленная салфетка становится у Пруста не просто предметом быта, а настоящим артефактом памяти. Пруст извлекает из этой детали целый пласт времени, превращая обыденное в сакральное.

Синтаксис-консервант работает здесь с особой точностью. Салфетка, описанная через систему придаточных предложений, разрастается до размеров вселенной. Каждое уточнение, каждый штрих описания становится новой ветвью в древе памяти, где ствол - это сама салфетка, а крона - целый мир ассоциаций и воспоминаний.

Текстура времени в этом эпизоде проявляется через призму тактильных ощущений. Хруст накрахмаленной ткани становится акустическим порталом в прошлое. Пруст создает эффект временной петли, где одно касание салфетки запускает механизм воскрешения целого утра: (звук крахмала, прикосновение к губам, скрип стула, шелест утренней газеты)

Грамматическая плотность текста достигает здесь апогея. Imparfait создает атмосферу вечного присутствия салфетки в пространстве памяти. Она не просто существовала - она существует, сохраняя в себе температуру утра, запах крахмала, прикосновение пальцев.

Метафизика быта раскрывается через эту простую деталь. Салфетка становится хранителем времени, капсулой, в которой консервируется атмосфера ушедшей эпохи. Пруст показывает, как обыденное может стать вечным, если пропустить его через фильтр многослойного синтаксиса.

Эффект бальзамирования достигает здесь своей кульминации. Салфетка, описанная с ювелирной точностью, превращается в музейный экспонат, где каждая складка хранит отпечаток времени. Это не просто предмет - это временной портал, открытый через призму языка.

Этот эпизод - целая симфония тактильных ощущений, переплетенных с визуальными образами, создающих объемную картину прошлого. Это доказывает универсальность прустовского метода: любой предмет может стать точкой входа в лабиринт памяти, если пропустить его через призму его уникального синтаксиса.

Пруст описывает смерть писателя Бергота. Или, скорее, его бессмертие через книги.

 «Они погребли его, но всю ночь в освещенных витринах его книги, расставленные по три, бодрствовали, как ангелы с распростертыми крыльями...»

Здесь грамматика переходит в метафизику. Пруст показывает, что текст (искусство) - это единственная форма времени, неподвластная энтропии. Сами его книги, написанные этим густым, непроницаемым стилем, становятся теми самыми «ангелами».

Пруст, безусловно, титан памяти. Джойс накидывает на время сетку меридианов и параллелей, пытаясь его измерить. Пруст плетет паутину. Он сидит в центре своего романа-паутины и ждет, когда вибрация нити (запах, звук, скрип калитки) принесет ему добычу - воспоминание. И как только оно попадает в сеть его сложноподчиненных предложений, он обматывает его коконом слов, чтобы оно никогда не исчезло.

Это не борьба с Хроносом. Это создание параллельной вселенной, где время - это не река, а стоячая вода, в которой отражается небо. И чтобы вода не пересохла, Пруст накрыл ее стеклянным куполом своего синтаксиса.