Пепел

Суд был без акта, слов защиты, скамьи —
На кухне. Между хлебом и тоской.
«Я развожусь с тобой!..» — и нож в груди,
Вонзился в сердце чёрной полосой.

Я ждал тарелок, визга, мата влёт,
Чтоб стёкла вдрызг, чтоб стены — в щебень, в хлам.
А ты сидишь. Твой нем спокойный рот
Мне тихо выдаёт последний срам.

И сердце — в горло! Воздух — на разрыв!
Пол уходил, и стены шли вращаться.
Я, воздух ртом, как рыба, захватив,
Пытался жить. Но нечем надышаться.

Я рухнул в пол, резиновый, как сон,
И видел только гладь стола и руку,
Что убирала руку. Был спасён?
Нет. Приговорён. К забвенью. К муке.

Я выполз к двери. Прошептал: «Постой…»
Она молчала. Тишина в ответ
Была страшней, чем выстрел холостой.
Я вышел в ночь. Во мне горел весь свет.

Те фонари, слепые, и в упор
Смотрели в душу, скалясь в темноту.
Я мчал искать не милость — приговор,
Искал свой столб, чтоб въехать на лету.

«Машина, жми!» — орал я в снегопад, —
«Вдави в сиденье, в дрожь, в хрусталь, в металл!»
Я звал ту бездну, где ни дна, ни врат,
Где б эту боль без робости сломал!

Но фары встречных, как ножи гардин,
Вонзались в мозг, в саму слепую суть.
Я был не я. Я был уже один
Из всех, кого убил. Мне не свернуть.

И чей-то крик: «Не тормози, уж поздно!»
Я понял — мой. И перестал кричать.
Удар пришёл не грохотом, а сжатой
Тишью, что может время обрывать.

И время стало вязким, как смола.
Застыл в разбитом, злобном январе.
Стекло летело в прошлое. Была
В том логика — вся правда на земле.

В одном осколке — май и поцелуй.
В другом — прибой и клятва у воды.
Ты говорила: «Верь и не ревнуй».
А я поверил. Всё. И нет звезды.

Где море вытекло. Осталась соль.
Нет, кровь. И я отныне — пуст, как выстрел.
Тот, прежний, жив лишь там, где та же боль
В осколке том. Я ж — вытек и сошёл.

Из берегов. Я новый. Я ничей.
Я просто тот, кто выжил вопреки.
Я — буква «Я» из сломанных ключей,
Что не открыть кем не закрыты замки.

Машина догорала. Пепел, пепел
На снег, как горький, ржавый твой вопрос.
А я стоял и гладил то, что слепо
В золу когда-то верить мне пришлось.

Больница. Свет. Палата. Запах бед.
Врачи шептали что-то виновато.
А я искал в горячечный свой бред
Твои глаза, ресницы, губы, пятна

И родинку у рта, где пряталась вся нежность,
Вся глупость, вся тщета моей любви.
Я был с тобой. Но в этом неизбежность —
Я не был я. Меня, как свет, не жди.

И вот однажды солнце, как хирург,
Безжалостно разрезало мне веки.
Я встал. В окне был серый Петербург.
И я прозрел: мы разошлись навеки.

В палату врач вошёл. Без той тоски,
Без жалости. Присел. Сказал: «Беда
Не в том, что ты один. А в том, что ты
Себя похоронил живого в ней.

Она не стоит наших похорон.
Ты не её — себя похоронил.
Вставай. Идём. На улице — сезон,
Где снег теряет собственную силу».

И я взглянул в окно. Там снегопад
Смешался с солнцем. Птицы, как пророчество,
Чертили круг. Я встал. Я был не рад,
Но тихо принимал своё сиротство.

Душа горела в медленном огне,
Но оставался пепел — не зола.
Зола — лишь прах, что тает на окне.
А пепел — след, где прорастут слова.

Я вышел в день. Меня встречала тень —
Худая, незнакомая, чужая.
Я шёл, шагами новый лад творя,
Не к прошлому, где выжжена земля,

А просто к точке нового нуля.
Дом с тишиной. На вешалке — пальто.
Я в рукаве почувствовал тепло,
Как будто ты сняла его сейчас.
И я зарылся в ткань. И в этот час

Я выл, как пёс, забывший свой же след,
Чтоб только не услышать слова «нет»,
Чтоб только не пришлось мне дальше жить.
Пальто молчало. Не умело лгать.

Потом — за стол. Бумага, как броня.
Я должен имя вспомнить. Но, маня,
Тьма в голове. Я позабыл его.
Ищу свой паспорт. Нахожу. И вот,

Читаю — и не помню ничего.
И первая же буква на листе
Похожа на тебя в своей черте.
Я зачеркнул. И снова. Десять раз.

И понял вдруг, что в этот жёсткий час
Я — точка. Просто точка. И с неё
Начнётся имя новое моё.

Я. Это всё, что от меня осталось.
Я — остров в море проклятых имён.
Фундамент для уставших, старых шалостей,
Могильный камень тем, кто погребён

Внутри меня, в обломках той машины,
В осколках памяти, в больной душе.
Они лежат там, мёртвые мужчины,
Которых я убил, спеша к тебе.

Я прилетел на зимние морозы,
Где даже пепел стынет и молчит.
И точка эта. И немые слёзы,
Которым Бог заранее простит.

Я точку эту превращаю в круг,
Чтоб заключить в него свой новый мир,
Где нет тебя, где я себе — не друг,
Не враг, не тень, а просто лишь кумир

Своей судьбы. Где каждый новый вдох —
Не память о тебе, а просто вздох.
Где каждый шаг — не бегство от беды,
А только шаг. Где нет уже вражды,

А есть вода. Холодная вода,
Что смоет кровь, и сажу, и вину.
Я начинаю снова. И всегда
Готов упасть, чтоб встать. И не одну

Из этих жизней я прожил за час,
Пока писал. Я выжил. Я живу.
Я — тот, кто сжёг себя. Я — твой запас
Прочности. Я — пепел на том ветру.

Но ветер стих. И пепел сел на строки.
И в каждой строчке — пульс, и свет, и дрожь.
Я не прошу уже у них отсрочки.
Я просто есть. Иду? Я подожду.

Ты не идёшь. И это тоже — милость.
И это тоже — способ быть собой.
Во мне так много пепла накопилось,
Что скоро станет почвой под ногой.

И прорастёт трава. И будут дети
Бежать по ней, не зная, что под ней —
Сгоревший мир, где мы с тобой не встретились,
Чтоб не убить друг друга. Я ничей.

Я никого. Мы — точка и начало.
Мы — пепел и трава. Мы — тишина,
Которая однажды зазвучала,
Чтоб стать стихом. Чтоб не сойти с ума.

И он поймёт. Он не осудит слабость,
Не скажет: «Соберись, забудь, живи».
Он знает, что от прошлого осталась
Не память — шрам, пульсирующий в крови.

Он знает, как молчит пустая койка,
Как пахнет одиночеством бельё,
Как слово «мы» становится иголкой,
Вонзаясь в сердце — мёртвое, твоё.

Моё. Его. Да всех, кто был расплавлен
В горниле чувств, где плавится металл.
Кто был любовью дочиста ограблен,
Кто падал так, что больше не вставал.

Но всё же встал. Не потому, что сильный,
А потому, что некуда лежать.
И воздух стал вдруг острый и стерильный,
И захотелось заново дышать.

Не полной грудью — так не получалось.
А по глотку. Цепляясь за рассвет.
За то, что в мире всё-таки осталась
Простая вещь — не ты. А просто свет.

Свет от витрин. От фар. От лампы в баре.
От чьих-то окон, где горит уют.
Где двое, может, счастливы, и в паре
Смеются так, как больше не живут

Те, кто сгорел. Кто стал золой и пеплом.
Кто выучил все имена потерь.
Кто стал по-взрослому жесток и крепок,
И сам себе теперь — и волк, и дверь.

И ключ к той двери. И тюрьма за нею.
И стражник, что не выпустит назад.
Я с каждым днём отчётливей трезвею,
Смывая с кожи горький снегопад.

Тот январский. Тот страшный. Тот последний.
Он тает. Под ногами — грязь и стынь.
И город пахнет влагой и передним
Краем весны. И горькою полынью

Моих стихов. Я их не перечитывал.
Я их изверг, как лаву, как руду.
Я выжег всё, что так в себе воспитывал,
И в эту новую весну иду.

Иду один. И в этом нет трагедии.
Скорее — правда. Голая, как нерв.
Я — персонаж своей немой комедии,
Где главный смех — что я ещё не мертв.

Что я могу купить себе кефира,
Смотреть на то, как голуби клюют
Остатки кем-то брошенного пира,
И чувствовать не боль, а лишь приют

В мгновенье этом. Тихом. Бесконечном.
Где нет тебя. Где нет уже меня —
Того, что выл в пальто твоём беспечно.
Есть только пепел. И начало дня.

И этот пепел — он уже не жжётся.
Он тёплый. Он лежит в моей горсти.
И если ветер вдруг опять вернётся,
Я просто крикну: «Господи, прости».

И разожму ладонь. И пусть летит он
Над крышами, над шпилями, туда,
Где новый мир ещё не пережил там
Свою любовь, свой суд, свою беду.

Пусть станет он частицей новой пыли,
Осядет на чужой счастливый смех.
Чтоб те, кто любит, просто не забыли,
Что пепел — это будущий успех

Травы, что пробивается упрямо
Сквозь мёртвый камень выжженной земли.
Я жив. Я — шрам. Я — точка. Я — начало.
Мы разошлись, как в море корабли.

Я закрываю файл. И мысль на веке.
Я слышу, как за окнами — весна.
Я пепел свой вручаю человеку,
Который сам прошёл всё это. Как и Я.


*** © Бойков Ю.Б. (16.02.2026) ***


Подписывайтесь на сообщество ВК "Место сбоя ритма"
https://vk.com/mesto_sboya_ritma