Дориан Грей

В гостиной пахнет розами и медом,
Застыл в лучах полуденный покой.
Он кажется прекрасным небосводом,
Не тронутым ни жизнью, ни тоской.
Но в зеркалах, средь золота и шелка,
Уже крадется призрак перемен —
Душа, что стала тонкою иголкой,
Сдаваясь в сладкий, гедонистский плен.

Лорд Генри шепчет ядом слов искусных,
Что юность — миг, а красота — закон.
И Дориан, в порывах самых грустных,
Свой первый совершает орион.
Пусть лик на полотне берет морщины,
Пусть забирает шрамы и грехи,
А он останется — из льда и льдины —
Писать своей порочности стихи.

Вино в бокалах плещется рубином,
В притонах опиум смывает стыд.
Он стал изысканным и злым павлином,
Чье сердце под парчою не болит.
Но каждый грех, запрятанный прилежно,
На старом холсте чертит свой узор:
Там взгляд когда-то чистый и безбрежный
Сменил гнилой, чудовищный укор.

Борьба страстей — как танец на осколках,
Где нежность губит, а порок пьянит.
Он ищет истину в пустых восторгах,
Но лишь сильнее разум леденит.
Противоречия рвут его на части:
Снаружи — ангел, изнутри — палач.
В его безмолвной и полночной власти
Звучит Сибиллы призрачный плач.

И вот финал: в камине гаснут угли,
Чердак хранит постыдную печать.
Черты лица в безумии набухли,
Портрет устал предательство молчать.
Сталь полоснула по холсту нещадно,
Но нож вернулся в грудь того, кто лгал:
Тьма поглотила Дориана жадно,
Вернув ему всё то, что он скрывал.

И на полу — старик, уродлив, страшен,
В лохмотьях плоти, выпитой до дна.
А со стены, сияя миром пашен,
Глядит юнец, чья совесть спасена.
Лишь в смерти правда обрела границы,
Разрушив миф о вечной чистоте.
Дописаны безумства все страницы
В холодной, безотрадной пустоте.