Божественная Комедия Данте Чистилище Песнь 4

Коль скоро страсть охватит нас всецело,
Иль боль пронзит, иль радость ослепит,
Душа замрёт, забыв про бренность тела,
И внешний мир для взора скроет щит.
Не верь тому, кто скажет: «Душ в нас много»,
Едина суть, что жизнь нам подаёт.
Когда одна способность судит строго,
Другая дремлет и не восстаёт.
Так время шло, незримое для глаза,
Пока Манфреда слушал я рассказ.
Светило дня - подобие топаза,
Взошло в зенит, сияя в этот час.
Я не заметил, как часы летели,
Ведь разум был в беседу погружён.
Вдруг голоса, как ветры, прозвенели:
«Вот путь, что вам судьбою предрешён!».
Тропа узка, как трещина в заборе,
Селянин что терновником заткнёт,
Когда гроза грозит в небесном море,
И виноград от бури он спасёт.
Но наш подъём был круче и опасней,
Чем тот пролом в ограде из ветвей.
Я лез наверх, и не было прекрасней
И тяжелей дороги для ступней.
Исчезли тени, скрылись в дымке горной,
Остался я с вожатым лишь одним.
И мы ползли тропою непокорной,
К вершинам дальним, к высям голубым.
Восходят в Лео, в Ноли сходят вниз,
Там ноги служат верною опорой.
Но здесь судьба готовит нам сюрприз,
Грозя горой, высокой и суровой.
Тут мало рук, тут мало просто сил,
Тут крылья воли надобно расправить!
Чтоб жар желаний сердце охватил,
И смог полет стремительный направить.
За тем вождём, что был мне маяком,
В скорбях и бедах утешал надеждой,
Я полз наверх, с горой уже знаком,
Под грубою и пыльною одеждой.
Ущелье сжало нас в тиски свои,
Где каждый шаг — борьба с отвесной кручей.
Мы шли тропой, где не поют ручьи,
Под нависающей скалистой тучей.
Достигнув края, я вопрос задал:
«Куда теперь лежит наш путь суровый?»
А он в ответ: «Чтоб дух не увядал,
Стремись наверх, к вершине той багровой».
Пока не встретим вестника небес,
Нельзя назад смотреть и отступать.
Гора росла, как чудо из чудес,
Чтоб нас на прочность снова испытать.
Дыханье сбилось, силы на исходе,
Я прохрипел с вершины: — Отче, жди!
В таком суровом, гибельном походе
Не оставляй меня ты позади!
Но он сказал: — Ты доберись до края!
Перстом на выступы мне пригрозил,
Что,  бок крутой горы той подпирая,
Торчали вниз, лишая всяких сил.
Словами этими я был поддет,
И полз за ним, цепляясь за уступы,
Пока не встал на камень, где рассвет
Нам осветит там сомкнутые губы.
Мы сели рядом, глядя с гордых гор
Туда, откуда начали движенье,
И радовал уставший, тусклый взор
Путь пройденный и тяжкое свершенье.
Взглянул на берег, что едва видать,
Потом на солнце, в изумленье диком,
Что слева начало нас обжигать
Своим горячим и палящим ликом.
Учитель понял мой немой вопрос,
Что я дивлюсь небесному светилу,
Которое меж севером неслось,
Даруя миру огненную силу.
Взгляни на мир, где горные хребты
Пронзают небо, словно пики копий.
Там, где Сион в величии мечты
Стоит над бездной древних, тайных топей.
Представь, гора, что делит горизонт,
Где Фаэтон свой путь чертил неверный.
Там солнце льёт свой свет на горный фронт
На два крыла вселенной безразмерной.
Экватор — круг, меж холодом и зноем,
Лежит чертой, невидимой для глаз.
Мы здесь стоим, и тайны мы откроем,
Что скрыты были в небесах от нас.
Там, где еврею юг палит лицо,
Здесь север дышит холодом суровым.
Замкнулось мироздания кольцо,
И мы идём к открытиям иным и новым.
Но долог путь, вершина далека,
Взор не достанет пика в вышине.
Там облака плывут - небесная река,
И истина рождается в огне.
Учитель мудрый, дай же мне ответ:
Как долго нам идти тропой крутой?
Там, в вышине, сияет вечный свет,
Манящий нас небесной чистотой.
Он молвил мне: «Таков удел высот,
Что старт всегда исполнен мук и боли,
Но кто в терпении свой крест несет,
Тот обретет простор небесной воли.
Чем выше лезешь, тем слабее гнет,
И скоро станет поступь невесомой,
Как челн, что по течению плывет,
К той гавани родной, давно искомой.
Там, на вершине, отдохнет душа,
Поверь словам, что истиной согреты».
Но тут, спокойствие мое круша,
Раздался голос, полный злой приметы.
«Ты посиди, спешить нам нет причин!» —
Промолвил кто-то, скрытый за стеною.
Мы глянули туда, где клин вершин
Навис над каменистой крутизною.
Громадный камень слева мы нашли,
Который раньше взор не замечал,
И тени, словно корабли в мели,
Нашли под ним спасительный причал.
Там духи, погруженные в покой,
Сидели праздно, время не считая,
Укрывшись за холодною скалой,
Где их ждала бездельность вековая.
Среди камней, где путь наверх суров,
Сидел один, укрывшись от ветров.
Лицо скрывая меж колен своих,
Он словно спал, иль просто в мыслях стих.
«Взгляни, учитель!» — молвил я тогда,
«Вот тот, кому и горы — не беда.
Сидит небрежно, словно Лень сама
Ему сестрой приходится весьма».
Услышав речь, он голову поднял,
И взгляд ленивый на меня послал.
Глазами медленно по мне скользит,
И глас  его с насмешкою звучит:
«Ты полон сил? Так лезь на крутизну!
А я пока немного отдохну».
Узнал я сразу этот вялый вид,
Хоть грудь моя от тяжести болит.
Я подошёл, дыханье затая,
А он спросил, покоя не тая:
«Ну что, постиг ли ты небесный ход,
Как солнце слева водит хоровод?»
Среди камней, где тень легла густая,
Сидел он, сгорбясь, голову склонив.
И лень его, как пелена пустая,
Окутала, движенья усмирив.
Я молвил: «Друг, Белаква, я спокоен,
Твоя судьба ясна теперь вполне.
Но почему ты здесь, как падший воин,
Застыл в безмолвной, тяжкой тишине?
Иль ждешь вождя у каменного грота?
Иль старой лени сладостный удел
Тебя пленил, и заперты ворота,
Чтоб ты вершины горной не узрел?»
А он в ответ: «О брат, к чему стремленье?
Врата Господни страж не отворит.
Мне суждено здесь черпать искупленье,
Пока небесный круг не завершит
Свой долгий бег, как в жизни я беспечно
Тянул свой век до смертного одра.
Лишь там, внизу, молитва нам сердечно
Помочь способна, полная добра.
А наш призыв? Он тонет в пустоте,
Господь не слышит стон из этих мест».
Но тут Поэт, шагая в высоте,
Позвал меня продолжить тяжкий квест:
«Идем скорей! Уж солнце там, в зените,
И ночь ступает на морской песок.
Марокко спит в туманном малахите,
А путь наверх суров и так высок».