Почитал Возвращение со звёзд Лема ещё раз...

  Чтение лучших книг писателей-фантастов обращает нас к небу, отчасти возвращает мечты и надежды молодости, учит думать. Оно же учит и сомневаться, и разочаровываться, если речь идёт о лучших романах-антиутопиях.
  «Так ли будет, Господи!» – думаешь ты,  то противясь услышанному, то соглашаясь с автором.
  Роман польского писателя Станислава Лема – одна из самых больных, беспокоящих наше воображение антиутопий. Попробуем вместе  медленно её прочесть, опираясь на текст романа, обильно цитируя её самые тревожные тезисы-остережения.
  Эл Брегг – главный герой романа. Он возвращается из звёздной космической экспедиции  к звезде Арктур, продлившейся 127 лет. На Земле прошло одно десятилетие. Как она встретит и чем своего затерявшегося в космосе сына?
  Брегг определяет свои первые шаги на Земле будущего как чувства неандертальца, «которого привезли в город»… Итогом его впечатлений от достижений человечества служит совсем невесёлая мысль:
  «Трудно выразить чувства, овладевшие мной: ведь если они действительно сумели преодолеть силы инерции, то все гибернации, испытания, отборы, все муки и страдания нашего полёта оказались абсолютно бесцельными; в эту минуту я походил на покорителя Эвереста, который после неслыханно трудного подъёма оказался наверху и вдруг увидел отель, переполненный отдыхающими, потому что, пока он карабкался на вершину в одиночку, с противоположной стороны горы проложили железнодорожную ветку и организовали городок аттракционов. Меня нисколько не утешало, что, оставшись на Земле, я вообще не дожил бы до этого таинственного открытия, я скорее тешил себя мыслью, что это открытие окажется непригодным в космических условиях. Это был, конечно, чистейший эгоизм, и я отдавал себе в этом отчёт, но потрясение было чересчур сильным, чтобы вызвать у меня надлежащий энтузиазм».
  Заключённый после космической одиссеи в Адапт на Луне, чтобы осознать перемены, научиться многому заново, заочно с помощью специалистов пройти курс адаптации к возможному ожогу потрясений, Эл Брегг бунтует и быстро оказывается на Земле в родном ему городке.
  Непросто читать первую главу романа, если ты ожидаешь динамического развития событий, яркого и захватывающего сюжета, как мы говорим обычно в таком случае. Но кто читал и хорошо знает Лема, тот уже знает, что писатель не отпустит его без тщательно прописанного будущего, без исторических экскурсов, учёных бесед, футуристических пейзажей. В общем, неусидчивому и торопящемуся в мире польского фантаста неуютно. За беглым листанием страниц можно пропустить главное.
  Беспомощность – вот главное чувство, которое испытывает двухметровый исследователь космоса, накачанный мускулами, проложивший дорогу в космосе на многие световые годы.
  «Я словно одеревенел от постоянного старания не сделать чего-то неподобающего. Так было уже четыре дня. С первой минуты. Я неизменно отставал от событий, и постоянные усилия понять какую-нибудь беседу или ситуацию превращали это напряжение в чувство, близкое к отчаянию. Мы только подшучивали над собственной мощью, над тем избытком сил, который у нас сохранился: ведь и впрямь приходилось всё время быть начеку.   Поначалу, например, пытаясь встать, я подпрыгивал до потолка, а любая взятая в руки вещь казалась мне пустой, бумажной. Но управлять собственным телом я научился быстро. Здороваясь, уже никому не причинял боли своим рукопожатием. Это было просто. Только, к сожалению, не так важно».
  Не сразу догадываешься, почему же «не так важно». По сути, расшифровка этой неважности и занимает всё пространство романа и придаёт ему явственный привкус трагического – при всей внешней неконфликтности сторон, что ещё больней для героя и для нас, читателей.
  Личное ощущение того, кто читает первую главу, что ему самому нет опоры в подвешенных уровнях города, что его самого, как неопытного сноубордиста, ставят на снаряд и приводят в движение. Плотное, физическое ощущение неустойчивости под ногами, необъяснимого течения всего материального. И, хотя всё в городе исключительно безопасно, эта нехватка земной крепи среди плывущих платформ, перронов, причалов, кораблей, машин, дорожек, дисков, кажется, наполняет и твои ноги.
  «Я хотел поставить ногу на ступеньку, но трапа не было. Между металлическим корпусом и краем перрона зияла щель метровой ширины. Теряя равновесие от неожиданности, неловко прыгнул и уже в воздухе почувствовал, как меня будто подхватывает снизу какой-то невидимый поток, переносит через пустоту и мягко опускает на белую, упруго прогнувшуюся поверхность. Наверное, в полёте у меня был довольно  нелепый вид, потому что я поймал несколько весёлых взглядов, брошенных в мою сторону. (…) Я словно невзначай приблизился к этой пустоте и снова почувствовал, как что-то упруго оттолкнуло меня от белого края».
  Конечно, это ощущения только Брегга, новичка в открывающемся ему новом мире,  мастерски переданные писателем. Однако исполнены они с такой изобразительной силой, что передаются нам с физической осязаемостью.
  Брегг, полагаясь только на себя, недооценил технический прогресс человечества за сто с лишним лет. По сути, роман «Возвращение со звёзд» - путешествие не только в пространстве корабля «Прометей» и его команды, но прежде всего путешествие во времени его героя, выныривание из глубокого прошлого. Да и нам легко самим измерить стоящие позади нас сто лет и вообразить человека на сломе веков 19-20 в первой четверти века 21-го:
  «Но нигде не видно было ни рельсов, ни несущих опор воздушной дороги. Когда же эти вихри останавливали на миг свой стремительный бег, из-за них появлялись величественно-медлительные платформы, заполненные людьми, - словно парящие пристани, которые двигались в разных направлениях, расходились, поднимались и, казалось, пронизывали друг друга, но это было уже обманом зрения. Трудно было остановить взгляд на чём-нибудь неподвижном, потому что всё кругом, казалось, состояло именно из движения…»

  В какое-то мгновение метания Брегга во всех этих незнакомых ему растов, дуков, стыков, внешних кругов мне стало напоминать поведение героя булгаковской «Дьяволиады»:
«Я пустился бегом в указанную сторону, сам не зная куда, ведь я по-прежнему понятия не имел, как выглядит этот самый раст. Пробежав шагов десять, я увидел серебристую воронку, спускающуюся сверху (…) – люди спешили туда со всех сторон, и внезапно я столкнулся с кем-то на бегу. Я даже не покачнулся, лишь остановился как вкопанный, но тот, приземистый толстяк в оранжевом костюме, упал, и с ним произошло нечто невероятное: его костюм завял на глазах, съёжился, как проколотый воздушный шарик. Я стоял над ним, совершенно ошеломлённый, не в силах даже пробормотать извинения. Он поднялся, посмотрел на меня исподлобья, но ничего не сказал, отвернулся и отошёл широким шагом, манипулируя руками перед грудью, – костюм его снова как бы наполнился и стал красивым».
  Но герой «Дьволиады» Булгакова сходит с ума. Он жалок, раздавлен страшной машиной бюрократического государства. Винтик выпадает из системы, и его сжирает равнодушное чудовище государства.
  Здесь не то, конечно. Брегг на время растерян, беспомощен, но чётко осознает всё происходящее, видит себя со стороны:
  «Внезапно я показался себе обезьяной, которой протянули авторучку или зажигалку; на мгновение мной овладело слепое бешенство; я сжал зубы, сощурил глаза и, чуть сгорбившись, включился в текущий мимо поток».
  Я почему-то вспоминал свои посещения Москвы в двадцатилетних промежутках. Как мне не просто и одиноко было среди её вокзалов, в метро, на площадях и улицах. Вспомнил, как я был благодарен московским поэтам, встречавшим меня на вокзале в 2017 и 2020 году. Я понимал, что всё сильно усложнилось, и то, что москвичам представляется привычным, мне – внове. Оттого было неуютно, нужны были поводыри. Ими и стали мои друзья. Я читал и думал о том, что не всегда, в общем-то, понимаю околотелефонный разговор внуков, их товарищей и друзей, приезжающих на лето в деревню. Я читал и вспоминал, как временами накатывает отчаяние за опрощённый, исковерканный, «онемеченный» язык с его бесконечными точечными словечками, отвратительными иногда «малышками», червячками, съедающими вольный размах русского языка, сводящий его до сигналов, неких чуждых мне символов без души:
   «Глениана, возвращающаяся сегодня со съёмозаписи миморфического рела, воздаст в оратори честь памяти раппера ккеркса политры. Газета «Терпминал» сообщает: сегодня в аммонли петифарг добился систолизации первого энзома. Голос знаменитого грависта мы будем передавать в двадцать семь часов. Рекорд арракара. Арракер подтвердил своё звание первого облитиста сезона на трансваальском стадионе».
  По-моему, некоторые даже официальные сообщения в нынешних соцсетях не уступят тому, что видит Брегг «на «ползущих по невидимой строчке сверкающих буквах». 
  Пилот межзвёздного «Прометея» чувствует, как настороженно относятся к нему земляне, как порой они пугаются, отстраняются, молчат, боятся вступать в разговор… Всё, на чём держится этот «новый, прекрасный мир», ему пока непонятно.
  После плавающего, вечно движущегося, пульсирующего, ослепляющего космопорта он встречается с Наис. С неё-то писатель и начинает герою и нам расставлять акценты, рассказывать мир будущего:
  «Передо мной стояла девушка лет двадцати, в голубом, плотно облегавшем её наряде, плечи и грудь тонули в тёмно-синем меху, который книзу становился всё прозрачнее; красивое, гибкое тело напоминало статуэтку из дышащей бронзы. Что-то светящееся, большое закрывало мочки ушей; маленький, растерянно улыбающийся рот, крашеные губы, ноздри тоже красные изнутри – я успел заметить, что именно так красится большинство женщин».
  Наис и рассказывает ему о бетризации человечества…

  Итак, человечество бетризовано. Что это значит? Каждому при рождении что-то вводят в кровь – бетризуют. Но по порядку…
  Наис предлагает Бреггу «брит». «Брит вовсе не молоко. Я не знаю, что там, но чужому всегда дают брит», - говорит она.  Происходит следующий разговор между героями:
  – Мужчине?
  – Да.
  – Ну и что из этого?
  – То, что он будет… он должен вести себя хорошо. Знаешь…  Может, тебе какой0нибудь биолог объяснит это.
  – К чёрту биологов. Так это значит, что мужчина, которому ты дала брит, ничего не может?
  – Разумеется.
  – А если он не захочет выпить?
  – Как он может не захотеть?
  Тут кончалось всякое взаимопонимание.
  – Ты же не можешь его заставить, – терпеливо начал я.
  – Сумасшедший мог бы отказаться, – медленно сказала она, – но я ни о чём таком не слыхала, никогда…
  И тут Наис становится страшно. Она наконец-то понимает, что Эл сто двадцать лет был в космосе, что он не подвергался бетризации. Она прекрасно знает, что брит не действует без инъекции при рождении.
  Наис испытывает настоящий шок, ужас, страх, как будто перед ней дикарь, который может… убить её.
  Эл в растерянности. Он пытается её успокоить, но это стоит Наис огромных усилий. Она впервые встречает человека, которого не приручили, не бетризовали, не сделали карманным и послушным, бесконфликтным и не способным к жестокости, убийству. Все люди и все хищники на Земле бетризованы. Эл Брегг, скитаясь по космпорту встречает льва и львицу, которые не проявляют к нему никакой агрессии, а лишь ласкаются.
Наис потрясена, смертельно напугана. Герой подавлен, смущён, сбит с толку.
  – Это великое дело, – пробормотал. Немного погодя добавил: - Но может, лучше было бы, если люди отвыкли от этого… без искусственных средств…
  Огромный рост Эла, его бицепсы, первородность и «дикость», сила и, скажем, живые проявления чувств представляются страшным анахронизмом Наисе. И хотя она предлагает Бреггу остаться, изжить страх перед ним она не может: её глаза «остекленевшие», белки сверкают, она дрожит, плечи её холодны, взгляд – бессмыслен.   Героем одновременно овладевает и жалость и бешенство.
  «Наступило молчание. Я подумал, что не легко мне будет переварить этот новый мир. И вдруг мне пришла в голову мысль, удивительная мысль: мне показалось, что эта процедура, уничтожающая в человеке убийцу, в сущности… калечит его. (…) Вернулось ощущение нереальности всего происходящего, и я уже не мог понять, существовал ли вообще тот город, который теперь был только во мне, и этот, призрачный, с комнатами, в которые заглядывали головы великанов. На миг мне показалось, что я ещё на корабле и всё это ещё один, особенно отчётливый, кошмарный сон о возвращении».
  Станицы с Наис возвращают нас и к другим антиутопиям: «Мы» Е. Замятина, «451 по Фаренгейту» Брэдбери… В первом бетризация – это «великая операция», которую проводит Единое Государство, лишая человека всех животных атавизмов, естественности, нивелируя его личность, а попросту, в  общем-то, истребляя её. Послушные воле вождя и государства манекены с номерами, без имён…

  Посещение доктора Жуффона возвращает Брегга в прошлое и одновременно открывает ему немало горьких истин.
  Седая бородка, золотые очки (первые, которые он видит после прилёта со звёзд!), старенький стол с выдвижным ящичком, стетоскоп, электрокардиограмма… Когда Эл улетал к звезде Арктур, доктору было всего двенадцать лет… Теперь она старше Брегга на сто…
  Доктор, отмечая отменное здоровье астронавта, одновременно предлагает ему остановить процесс седины или даже восстановить первоначальный цвет волос:
  «Седина означает старость. Никто сейчас не седеет, Брегг, до восьмидесяти, да и после это довольно редкий случай (…)… случайный прохожий примет вас за омолодившегося старика».
  А на безразличное «ну что ж» героя Жуффон проговаривает совсем уж жёсткое:
  «Вы многого не понимаете, Брегг. Если бы вы собирались до конца жизни посвятить себя самоотверженной работе, ваше «ну то ж» было бы, возможно, уместным, но… то общество, в которое вы возвратились, не пылает энтузиазмом к тому, за что вы отдали больше, чем жизнь».
  То, что сделал в Космосе Брегг и его товарищи, не интересует на Земле никого, кроме горсточки спецов, а об их возращении вышла всего одна какая-то маленькая, затерянная в пучине других информация.
  «Общество, в которое вы возвратились, стабилизировалось. Оно живёт спокойно. Понимаете? Романтика раннего периода космонавтики кончилась. Это напоминает историю Колумба. Его путешествие было чем-то необычным, но кто интересовался капитанами парусников спустя двести лет? (…) Вы одиноки. Человек не может жить одиноко. Ваши интересы, всё то, с чем вы вернулись, – это островок в море безразличия. Сомневаюсь, многие ли захотят слушать то, что вы могли бы им рассказать. Я бы захотел, но мне восемьдесят девять лет…»
  На Земле уже никто не летает. Тема Космоса закрыта. Да и сам Брегг, говорит, что если бы люди ТАМ подводили, то любая экспедиция была бы самоубийством. «Мы были горсточкой смертельно испуганных, впавших в отчаяние животных». Брег категоричес не желает говорить о пережитом ни с Олафом, вернувшимся с ним их экспедиции, ни с землянами.
  Да и доктор роняет:
  «Вы знаете две эпохи. В одной вы провели молодость, а другую познаёте теперь. Если добавить эти десять лет, ваш опыт несравним с опытом любого вашего ровесника. Значит, они не могут быть вашими равноправными партнёрам. Что же, среди стариков вам жить. Что ли? Остаются женщины, Брегг. Только женщины. (…) Мы живём в эпоху благосостояния. В переводе на язык эротических проблем это означает – беспощадность. Ни любовь, ни женщину нельзя приобрести за деньги. Материальные факторы исчезли. (…) Возьмите хотя бы то, с чем вы настолько сжились, что перестали даже замечать исключительность этого явления, - риск. Его теперь не существует, Брегг. Мужчина не может понравиться женщине бравадой, рискованными поступками, а ведь литература, искусство, вся культура целыми веками черпала из этого источника: любовь перед лицом смерти. Орфей спускался в страну мёртвых за Эвридикой. Отелло убил из любви. Трагедия Ромео и Джульетты… Теперь нет уже трагедий. Нет даже шансов на их существование. Мы ликвидировали ад страстей, и тогда оказалось, что вместе с ним и исчез рай. Всё тёпленькое, Брегг.
  – Тёпленькое?
  – Да. Знаете, что делают самые несчастные влюблённые? Ведут себя разумно. Никаких вспышек, никакого соперенчества…
  – Вы… хотите сказать, что всё это исчезло: - спросил я. Впервые я ощутил какой-то суеверный страх перед этим миром.
  Старик молчал».
  Но самые горькие открытия у Эла Брегга ещё впереди.

  Эл Брегг берёт в руки книги, чтобы разобраться в обществе, в которое он попал с другом Олафом после возращения со звёзд. Конечно, он хотел понять главное: почему общество стало «тёпленьким», как охарактеризовал его ему доктор Жуффон. Он находит книгу Ульриха о бетризации и не брезгует даже школьными учебниками.
  Читая положения учебника, разъяснения Ульриха и самого Брегга, я ловил себя на мысли, что многое мне напоминает о только что схлынувшей волне ковида: эксперименты на животных, на людях, сопротивление прививкам, нападения на бетростанции, репрессии, принуждение, сопротивление.
  Результат многолетенего противостояния: снижение агрессивности человека, а потом и полная утрата её. На что Брегг и Олаф говорят: они убили человека в человеке.
  «Бетризованная молодёжь, подрастая, отбрасывала значительную часть достижений общечеловеческой культуры: нравы, обычаи, традиции, искусство, всё это подвергалось коренной переоценке. Перемены охватили самые различные области – от сексуальных проблем и норм общежития до отношения к войне».
  Готовятся кадры психологов, воспитателей, специалистов, глобальная реформа образования, пересмотр репертуара театров, тематики чтения, фильмов… Узнаёте день сегодняшний? В том числе и в России? Бетризация будущего человечества сжирате около 40 процентов его доходов.
  «Гуманизация» человека наложилась на парастатику, гравитационную технику, «ибо мир бетризованных должен был стать миром абсолютной безопасности; иначе биологическое совершенство этой меры повисало в воздухе». Проше: люди овладели гравитацией. Никаких катастроф, всё решают некие чёрные ящички, которые всегда отведут угрозу.
  Но гравитационный прорыв коснулся только Земли, её пределов.
  Конечно, всё это происходило в течение долгих десятилетий. «Это было время величайших трагедий. Бетризованная молодёжь чуждалась собственных родителей. Не разделяла их интересов. Питала отвращение к их вкусам. На протяжение четверти века приходилось издавать два типа журналов, книг, пьес – одни для старшего поколения, другие для младшего. Но всё это происходило восемьдесят лет назад. Теперь уже рождались дети третьего бетризованного поколения, а небетризованных в живых оставалась жалкая горстка; это были стотридцатилетние старцы. То, что составляло содержание их молодости, новому поколения казалось таким же далёким, как традиции каменного века».
  Среди таких старцев Брегг встречает Ремера, который называет достижения человечества «дьявольскими». Семилетний забавный мальчонка, когда-то наблюдавший за испытаниями Брегга на ускорение в барокамере, теперь представляет из себя жалкую развалину, определяя себя: Никто.
  «Хорошо, что от города, который я некогда покинул, не осталось камня на камне. Как будто я жил тогда на другой Земле, среди других людей; то началось и кончилось раз навсегда, а это было новое. Никаких остатков, никаких руин, которые ставили бы под сомнение мой биологический возраст; я мог позволить себе забыть о его земном эквиваленте, таком противоестественном – и вот невероятный случай сталкивает меня с человеком, которого я помню маленьким ребёнком; всё время, сидя рядом с ним, глядя на его высохшие, как у мумии, руки, на его лицо, я чувствовал себя виноватым и знал, что он об этом догадывается. «Какой невероятный случай», – повторял я снова и снова почти бессмысленно, как вдруг понял, что его могло привести сюда то же, что и меня: ведь там рос каштан, который был старше нас обоих.
  Я не знал ещё, как далеко им удалось передвинуть границу жизни, но понимал, что возраст Ремера наверняка был исключительным; он мог быть последним или одним из последних людей своего поколения. «Если бы я не полетел, я был бы мёртв уже!» - подумалось мне, и вдруг впервые передо мной обнажилась вторая, неожиданная сторона этого полёта, он предстал передо мной как хитрость, как бесчеловечный обман по отношению к другим».
Не по себе, правда? Но такие прозрения Эла Брегга ещё не самое горькое.

  Под «тёпленькую» субстанцию нового мира, похоже, подгоняются и труды учёных. Они полны пессимизма. Они делают людей бескрылыми. Они лишают их духа поиска. Брегг словно слышит в них недоговорённое: правда, да не вся!
  В бессмысленности исследования далёкого космоса учёные эксплуатируют теорию относительности Энштейна. Результаты исследований межзвёздного пространства, поиски других цивилизаций мертвы, так как разница во времени на Земле и тех, кто в Космосе столько велика, что она совершенно обнуляет любые достижения звёздных экспедиций. Прибыв на землю, астронавты найдут на ней совершенно новый мир, ушедший вперёд на сотни, тысячи, а то и на миллионы лет. Их встретит мир чужой, который, может быть, и совершенно забудет о них. И они будут чужды и неизмеримо далеки от него. На Земле, всего вероятнее, за время, которое они провели в чужих Галактиках, откроют и освоят всё, что они искали вдали от дома.
  Есть, кажется, пути мгновенного проникновения в самые далёкие уголки Вселенной, но учёные мужи Земли развенчивают и эти теории, говорят о невозможности никаких «кротовых дыр», «порталов в будущее», «окон возможностей» и прочего…
  Всё ограничивается ближним космосом, Солнечной планетной системой.
  «…сами межзвёздные путешественники станут посредниками и вестниками умерших, а их труд – актом абсолютного и неотвратимого отчуждения от человеческой истории; космические полёты превратятся в самый дорогостоящий вид дезертирства из мира творимой истории. И во имя этого миража, во имя такого, никогда не окупающегося, всегда бесполезного безумия Земля должна напрягать все свои силы и отдавать лучших своих сыновей?»
   Что чувствует Эл Брегг, изучив труды Ульриха, Старка?
  «Я возвращался домой, словно оглушённый, с каким-то почти детским ощущением личной обиды. Старк, человек, которого я никогда не видел, нанёс мне удар, как никто другой. Мой неумелый пересказ не передаёт беспощадной логики его вывода.
  Несмотря на растерянность, сбитость с толку, Брегг думает: «Может быть, Старк прав, но у нас есть своя правда. Никто не бывает совершенно прав. Это невозможно».
  Ещё одно из потрясений Брегга в первые дни пребывания на Земле, которая убежала от него  на сто с лишним лет вперёд, - посещение производственного блока, где «убивают» непригодных роботов, испорченных, чтобы пустить их в мартены на переплавку.    Занимаются «убийством» сами роботы. Человек только «контролирует» это процесс.
  Но столько человеческого мы слышим в предгибельном бормотании роботов, что нам становится не по себе.
  Машины, предназначенные на разборку и переплавку, ведут себя как живые люди. Их предсмертные  голоса приводят в оцепенение:
  – Я тут по ошибке… я мыслю… ведь я же мыслю…
  – Тихо! Я – живой! Да, меня бросили сюда, умышленно заковали в железо, чтобы нельзя было узнать, но вы только приложите ухо и услышите пульс!
  – Я тоже! – перекрикивал его другой голос. – Я тоже! Смотрите! Я болел, во время болезни мне показалось, что я – машина, это было моей манией, но теперь я уже здоров! Халлистер, Халлистер может подтвердить. Спросите его! Возьмите меня отсюда!
  (…) Барак зашумел, захрустел ржавыми голосами, мгновенно наполнился астматическим криком; я попятился, выскочил на солнце, ослепший, зажмурил глаза, долго стоял, прикрывая их рукой, за мной послышался протяжный скрежет; это робот закрыл дверь и задвинул засов».


  Как ни странно скажу теперь, но не всё так плохо в мире, открывшемся Бреггу, Олафу и их товарищам.
  «Снега вершины зажглись золотом и белизной, она стояла над долиной, залитой лиловым сумраком, мощная и вечная, а я, не закрывая глаз, полных слёз, преломляющих её свет, медленно встал и начал спускаться по осыпи на юг, туда, где бы мой дом». Вот так. И трудно нам сказать однозначно: дом, где ждёт его любимая Эри, или дом, которым становится сама Земля, новый мир, что делается всё ближе, знакомей, родней…
  Именно теперь Эл Брегг находит в себе мужество, возможность рассказать и красоте открывшегося им звёздного мира:
  «Ерунда, но… я должен тебе это сказать. Да, должен, хотя бы для того, чтобы ты не думала, что там всё было страшно и, кроме смерти, не было ничего. Представь себе… взаимопроникновение миров. Сначала розовый, воздушный, тончайший, розовая бесконечность, а в ней другая, пронизывающая ей, более тёмная, а дальше красное, почти синее, но это очень далеко, а вокруг самосвечение, невесомое, не так, как облако, не как туман – другое. Нет для этого слов. Мы вышли вдвоём из ракет и смотрели. Эри, я этого не понимаю. Знаешь, у меня ещё теперь подкатывается к горлу комок, так это было прекрасно. Подумай, там нет жизни. Нет растений, животных, птиц – ничего, никаких глах, которые могли бы это увидеть. Я уверен, что от сотворения мира на это никто не смотерл, что мы с Ардером были первыми, и если бы не то, что у нас заело гравипеленгатор и мы сели, чтобы его отградуировать, то до конца света никто не стоял бы там и не видел бы этого. Разве это не дико? Мы не могли оттуда уйти. Забыли, зачем мы сели, только стояли и смотрели, стояли и смотрели.
  - Что это было, Эл?
  (…) Это было, как… как, собственно, ничего. Ничего подобного мы не знаем. Это не походило ни на что. У этого была колоссальная глубина, но это был не ландшафт. Я говорил тебе, эти оттенки, всё более отдалённые и тёмные, так что даже в глазах рябило. Движения, собственно, нет. Плыло и остановилось. Изменялось, словно дышало, и всё время оставалось тем же; кто знает, может быть, самым главным в этом были размеры?   Словно за пределами этой ужасной, чёрной вечности существовала другая, иная вечность, другая бесконечность, такая собранная и гигантская, такая светлая, что, закрывая глаза, человек переставал в неё верить.
  (…) Так вот… Ардер. Когда я на него посмотрел там, у него на глазах были слёзы. Том Ардер. Но он совсем не стыдился, ни тогда, ни потом. Потому что мы становились какими-то небесными. Смешно, да? Мы подумали, что уже ради одного того, чтобы стоять там и смотреть на эту величественную и радостную игру красок, стоило здесь сесть».
Обитель Бога, правда?..
  Эри рассказывает и объясняет ему её мир. Он находит в нём немало прекрасного. После космической исповеди Брегг отыскивает друзей Турбера и Олафа. В гигантском здании он трудятся над новой захватывающей космической миссией.
  Турбер развенчивает пессимизм Брегга, навеянный ему трудами Старка:
  – Что тебе доказал Старк – бесполезность космодромии? Как будто мы этого сами не знали. А полюсы? Что было на полюсах? Те, кто их завоевал, знали, что там ничего нет. А Луна? Чего искала группа Росса в кратере Эратосфена? Бриллианты? А зачем Бант и Егорин прошли центр диска Меркурия? Чтобы загореть? Единственное, что они знали наверняка, летя к холодному облаку Цербера, так это то, что в нём можно погибнуть. Понял ли ты истинный смысл того, что говорил Старк: «Человек должен есть. Пить и одеваться, всё остальное безумие». (…) Брегг, не думаешь ли ты, что мы не полетели бы, если бы звёзд не было? Я думаю, что полетели бы. Мы бы изучали пустоту. (…) Пойми меня правильно. Я не говорю, что звёзды только предлог. Ведь и полюс был только предлогом. Это было необходимо Нансену и Андре. Эверест нужен был Меллиори и Ирвингу больше, чем воздух»
  Турбер разворачивает на столе карту.
  «Я увидел красную, словно кровью нарисованную, рыбу в разрезе.
  - Турбер!
  - До, - ответил он спокойно, обеими руками сворачивая рулон и опираясь на него, как на ружьё.
  - Когда? Куда?
  - Не скоро. К Центру.
  - Облако Стрельца?.. – прошептал я.
  - Да»
  Волнующими, обнадёживающими словами завершается роман. Брегг, созерцая город и землю с высокой горы, обнаруживает (вновь!) в себе следующее:
  «Сейчас, трезвый и чуткий, ожидая дня, видя, как в воздухе, почти серебряном от рассвета, медленно возникают, выплывают из ночи суровые горные стены, ущелья, осыпи, будто молчаливо подтверждая реальность возвращения, я впервые сам – не чужой на Земле, уже подвластный ей и её законам – мог без возмущения, без обиды думать о тех, кто улетает за золотым руном звёзд…».
 
  В первый раз я оставил роман Лема в полной безнадёжности от прочитанного, во второй не мог понять до конца его противоречивости, нашёл его очень сложным, в третий раз я отчётливо увидел преодоление антиутопии, если можно так сказать. Он согрел меня надеждой, верой в нескончаемые для человека поиски духа.