Кто же такой такая Орландо?

Орландо, здравствуй. Oh, hello.
How do you do. And who are you?
Вопросам несть числа… И снова
Читаю, словно воду пью
Из тех источников, где Слово
По воле автора опять
Словами брызжет в мир, основа
ЯзЫкам всем, отец и мать.
Вирджиния, проникнув духом
Литературы, вдоволь слов,
Пройдя все родовые муки,
Представила. Vivat, amor!
Дух времени в пятьсот столетий
Британии ее родной
Вдохнула, чтоб Word-о-творенье
Понять в частях и целиком.
Творец один в двух ипостасях:
И муж, и женщина, предстал
Под именем Орландо, страстью
К литературе воспылав,
И жизнь продлилась, чтобы гений
Достиг высот, как древо грёз,
Чтоб был написан «Дуб» нетленный,
И получил признанье роз
И слёз восторженные реки,
Текущие из глаз долой
В пучину новых откровений.
Да здравствует поэм герой
Иль героиня – то неважно,
Важнее то, что в сей роман
Вульф всю иронию отважно
Вложила, юмором поправ
Все правила и отклоненья,
Поэзию английских муз,
Витиеватые творенья,
Модерна истовый искус.
Вирджиния нас искушала
И заставала нас врасплох,
Смешила, вдруг изобретала
Какой-то странный поворот.
И лбами сталкивала смыслы,
Сентенциям вела учет,
Листала времени страницы,
Вдруг останавливала ход,
Чтоб впасть в экстаз нездешний, тут же
Опять пришпорив мыслей бег,
Жена вдруг находила мужа,
А значит роды ждёт успех
Уж скоро… Что ж, законы смертных
Бессмертным музам нипочем… 
Так что сказать хотела этим
Писательница?.. – Обо всем
И ни о чем. Вот так бывает.
Ведь главное – игра. Играй,
Фортуна в стихо-случай с нами,
О чем, читатель, вновь читай.   

…Так уже получилось, что это прозаическое произведение культовой писательницы Вирджинии Вульф для меня скорее стихотворение в прозе. По сути, это литература о литературе, но с привкусом иронии над литературой. Для ВВ - автора, литература – мать, которая молоком вскармливает будущего писателя и поэта. Прежде чем ты сам начинаешь что-то кропать, ты погружаешься в мир написанного до тебя.

Описывая увлечение главного героя чтением, ВВ иронично представляет это так.
« Многие люди его времени, а тем более его круга, избегли заразы и тем самым могли носиться, скакать и строить куры в полное своё удовольствие. Но иные рано подверглись воздействию микроба, который зарождается, говорят, в пыльце асфоделей, навеивается итальянскими и греческими ветрами, и столь вредоносен, что из-за него дрожит занесенная для удара рука, туманится взор, высматривающий добычу, и язык заплетается на любовном признании. Роковой симптом этой болезни – замена реальности фантомом. И стоило Орландо, которого фортуна  щедро наделила всеми дарами – бельем, столовым серебром, домами, слугами, коврами и постелями без числа, - стоило ему открыть книжку, как все его имущество обращалось в туман.»

Для обывателя, тем не менее во все века и времена увлечение
Словом было смешно и скучно. И тут ирония ВВ безукоризненна:
«Ну, на что, говорили они, книжки такому благородному господину? Пусть бы читали их умирающие да паралитики. Но худшее было впереди. Ведь когда болезнь чтения проникает в организм, она так его ослабляет, что он становится легкой добычей для другого недуга, гнездящегося в чернильнице и гноящегося на кончике пера. Несчастная жертва его начинает писать. И если достоин жалости в таком случае человек бедный, все имущество которого лишь стол да стул под протекающей крышей, ему и терять-то в сущности, нечего, - положение богача, который владеет домами, скотом, служанками, бельем и ослами и тем не менее пишет книжки, горько прямо таки до слез. Все это теряет в его глазах всякую прелесть; он пытаем  каленым железом; пожираем  ядовитыми газами.»

Писательница пройдется как по самым известным писателям века Елизаветы, короля Иакова, потов викторианской эпохи, чтобы завершить повествование октябрем 1928 года. Поскольку ВВ восторгалась Джойсом, то отголоски в перечислении и нагромождении списков-рядов присутствует в стилистике прозы, которая часто-густо срывается на стихи. Серьезное и насмешливое стоят впритык, и потому иногда разобрать эту полуулыбку на страницах текста весьма непросто. Но имеющий самоиронию в себе, расслышит, рассмотрит, разнюхает этот ни с чем не сравнимый тонкий голосок-личико-запашок.

Что двигает процесс творчества?
«Память – белошвейка, и капризная белошвейка притом. Память водит иголкой так-сяк, вверх-вниз, туда-сюда. Мы не знаем что за чем следует, что из чего проистекает. И вот простейший, обычнейший жест – сесть к столу, придвинуть к себе чернильницу – взметает бездну самых диковинных, самых несуразных обрывков – то светлых, то темных, - и они сверкнут, исчезнут, взовьются, вспенятся, опадут, как исподнее семейства из четырнадцати человек, висящее на буйном ветру. Нет чтобы стать простым, откровенным, нехитрым делом, за которое не придется краснеть, - обычнейшие наши поступки обставляются трепетом и мерцанием крыл, взмётом и дрожанием огней.»

Этот отрывок - прямо таки перекличка с прустовским на три страницы текстом из его седьмого тома семилогии «В поисках утраченного времени» - «Обретенное время», когда герой споткнулся о камень на мостовой, и память подкинула ему целый ворох всякого разного… ВВ пишет покороче, ну на то она и англичанка, они ценят слово, хотя и не цедят в час по чайной ложке.

И, само собой, вопрос главный для любой женщины, тем более писательницы: - Амор, и глазами так, ууу! (Цитата из к-ф «Формула любви», если кто не понял :-))
«Первый вопрос: что такое Любовь? – не был решен, она по всякому поводу и без повода врывалась, оттирала Книги, и Метафоры, и Каков смысл нашей жизни? – на кромку поля, где они и выжидали, когда снова смогут ринуться в игру». Это ВВ написала к тому, что если гештальт любовной темы не закрыт, то писать по-настоящему, по-богатому, для вечности не примешься, потому что будешь отвлекаться и вовлекаться в эту самую вездесущую Игру – Любовь.

И, конечно, основополагающий тезис как для своего героя-героини, так и для себя лично, ВВ-писатель обозначила так:
«- Будь я проклят, - сказал Орландо, - если я напишу или попытаюсь написать еще  хоть слово в угоду Нику Грину (писатель, на которого он ровнялся, от которого ждал похвалы и поддержки) или Музе. Хорошо ли, плохо, или посредственно – я буду писать отныне и вовеки в угоду самому себе. – И тут он будто разорвал все свои бумаги и швырнул их в усмешливую, наглую физиономию. После чего, как увертывается дворняга, когда вы наклонились, чтобы запустить в нее камнем, Память увертливо убрала портрет Николаса Грина с глаз долой и вместо него подсунула Орландо… вот именно что ничего не подсунула.»

Последняя фраза – презабавнейший образчик абсурда в духе Льюиса Кэрролла и Алисы. Что ж, безусловно, и эта книга в бессознательном бэкграунде ВВ есть. И потому все это нужно съесть. Eat me! – было написано на бутылочке, и Алиса то росла вверх, то уменьшалась. ВВ предпочла видеть своего персонажа сначала мужчиной, потом женщиной, - а почему бы и нет. Я писатель, что хочу, то и ворочу.

Напоследок предложу цитату о светских львицах (опять же вспомнился Пруст и его кружок мадам Вердюрен), а у ВВ в такой роли предстает «мадам дю Деффан  - современная Сивилла – завораживающая гостей колдунья. В одном доме гость считает себя счастливым, в другом остроумным, в третьем глубоким. Все это иллюзии (вовсе не в осуждение будь сказано, ибо иллюзии – самая ценная и необходимая на свете вещь, и та, кто умеет их создать – просто благодетельница рода человеческого), но поскольку общеизвестно, что иллюзии разбиваются от столкновения с реальностью, никакое реальное счастье . никакое истинное остроумие, никакая истинная глубина недопустимы там, где царит иллюзия. Этим-то и объясняется почему мадам дю Деффан  не произнесла больше трех остроумных вещей за пятьдесят лет. Произнеси она больше, кружок ее бы распался.»

Вот вы прочли моё эссе, и как: стало понятно - о чем эта книга? И мне тоже, но все же… Ирония, самоирония, стёб и снобизм – гремучая смесь британской писательницы. И да, если Вы прочли до этого её самое известное и культовое произведение «Миссис Дэллоуэй», то «Орландо» - это совсем не тот компот.