Сюда, сюда, сюда...

Я жду твоих объятий не минутой — всей толщей суток,
где часы, как мелочь, звенят в кармане дня,
и воздух, стиснутый между “надо” и “потом”, становится мягче,
чем речь, и чище, чем выстиранная простыня.

Всё остальное — планы, голоса, маршруты — выстраивается в ряд,
как мебель вдоль стены в чужом жилье,
а мысль о тебе стоит отдельно, как стакан на краю стола:
не падает — потому что держится на нуле.

Я берегу её от громких слов; язык, привыкший к объяснениям,
здесь сходит с тропы, теряет свой паспорт и вес,
и каждое лишнее “почему” отступает в угол, где пыль — это время,
и время — это обыкновенный  пресс.

Мне хочется помнить заранее не сцену, а способ существования:
ладонь на плече, и плечо — как ответ,
и мир, который был острым, вдруг тупится, как нож о хлеб,
и в этом туплении — точный выверенный тобой свет.

Я жду не праздника тела и не доказательств, не ритуала “встречи”,
не фразы на вынос, не вздоха толпы,
я жду твоего присутствия — простого, как счёт до двух,
и сложного, как отпечаток руки на воде у тропы.

И день, где всё стремится шуметь, перебирать меня, как деньги,
— вдруг платит мне тишиной,
и я остаюсь в ней живым,
потому что тишина — это форма любви, не требующая запятой.

Вещи вокруг продолжают своё: лифт поднимается, лампа моргает,
 письмо не приходит, приходит только “пора”,
но ожидание держит во мне пустое место,
чтобы в нём не поселилась случайная лишняя злость, суета, мишура.

Я жду твоих объятий — и этим ожиданием я исправляю себя,
как правят строку, не меняя смысла строки:
чтобы резкость ушла, чтобы дыхание стало ровней,
чтобы сердце не путало нежность и право чужой руки.

И я жду твоих объятий — как событья, как тёплой меры пространства,
где рукам наконец-то дозволено быть всегда,
где день, до того многословный, внезапно становится внятным телу:
плечо, глаза, касание рук, дыханье — иди же сюда, сюда, сюда.