Рабыня Изаура

— Это письмо от Леонсио? — спросила донна Эстер, подходя к мужу.
— Да, оно пришло вчера утром, — сухо произнёс командор.
Он сложил лист вдвое и протянул жене. Она аккуратно развернула письмо и принялась читать. Написано оно было на редкость сдержанно — их единственный сын не был склонен к излиянию чувств.
— Он здоров?
— Пишет, что здоров.
— А учёба?
— Сообщает, что успешно продвигается.
Эстер вздохнула. Её пальцы невольно сжали край бумаги.
— Прошло долгих девять лет, а мне до сих пор кажется, что он только вчера уехал из поместья, — тихо сказала она. — Возможно, ему не следовало покидать нас в таком юном возрасте.
Командор поджал губы. Взгляд его медленно обвёл гостиную.
— Леонсио надлежит помнить, ради чего пребывает в Париже, — холодно ответил он. — Я вложил в его образование немалые средства.
Командор сцепил руки за спиной и сделал несколько шагов в сторону окна. Лицо его оставалось непроницаемым, хотя внутри нарастало скрытое раздражение. Он не выносил сентиментальности: всякое проявление слабости причиняло ему душевные терзания. В его мире не осталось места чувствам. На принадлежащих ему плантациях сахарного тростника десятки невольников с утра до позднего вечера трудились под обжигающим солнцем, и все они знали лишь один язык — язык силы. Почти каждое неповиновение наказывалось плетью у позорного столба, стоящего в центре двора.
Закон редко становился на сторону несчастных рабов. Многие из них были обречены на дни, полные неумолимой нужды и вечной тревоги. Но командора это мало заботило: важнее было, чтобы невольники приносили доход.
Эстер наконец отвела взгляд от письма и посмотрела на мужа. Она давно привыкла к его властному нраву и уже догадывалась, как нужно себя вести.
— Я не сомневаюсь в вашем решении, — едва слышно сказала она. — Мне лишь недостаёт присутствия сына.
Командор промолчал. Он не считал себя обязанным отчитываться перед кем бы то ни было, даже перед собственной женой. Он твёрдо знал одно — многолетнее обучение Леонсио за границей обошлось ему в целое состояние. А ведь за эти деньги можно было бы достроить поместье, приумножить число рабов или приобрести скот у местных торговцев. К тому же в сердце его закралась тень сомнения: сын явно что-то утаивал. Сумма, которую он попросил переслать за последние месяцы учёбы на факультете права, была так велика, что даже для него её погашение стало нелёгким испытанием.
В своих редких письмах он пытался оправдаться — писал о непредвиденных расходах, которые следовало немедленно оплатить. Откуда им взяться — командор не мог понять. Он едва сдерживал порыв гнева. Благо, учёба скоро подходила к концу, и Леонсио должен был возвратиться на фазенду.
У него не было ни единого осведомителя в Париже, поэтому всё, что происходило с его сыном, оставалось тайной за семью печатями. «Ничего, скоро всё встанет на свои места», — думал он.
Однако Леонсио был человеком непростого нрава: вздорный ребёнок и ленивый ученик, неугомонный и непослушный. В раннем детстве Эстер чрезмерно баловала его, потакая капризам. Ему же недоставало времени заниматься воспитанием. С утра до позднего вечера он сидел в просторном, залитом солнечным светом кабинете, погружённый в канцелярские дела. Управление большим поместьем требовало особых навыков и полной отдачи.
Но теперь всё обстояло иначе: он достиг почтенного возраста и страдал от множества недугов. Силы его ослабли, а волосы поседели.
Размышление о будущем всё чаще тяготило его душу и лишало привычной твёрдости, с какой он прежде взирал на завтрашний день. Командор сжал руки за спиной, стараясь собрать мысли воедино. В скором времени ему надлежало самолично удостовериться, что его единственный сын и наследник готов принять управление поместьем на себя и сохранить честь дома Алмейдо.
Однако было бы заблуждением полагать, что Леонсио тотчас же, по прибытии, примется за ведение дел. Торговля в лавке вызывала у него глубокое отвращение, а её мизерные обороты оскорбляли чувство собственного достоинства. Его ум и амбиции были поглощены идеями о финансовых сделках и инвестициях с крупными капиталами — лишь в этом он видел путь к быстрому и значительному приумножению отцовского состояния.
Привыкший к роскошной жизни в Париже, он с беспечной лёгкостью расточал отцовские средства, предаваясь утехам и соблазнам светского общества: элегантные костюмы, великолепные балы, вечера в театрах и опере, где музыка, чарующая слух, и виртуозная игра актёров покоряли сердца публики. Что до лекций в университете: посещал он их нерегулярно, чаще по прихоти, нежели из усердия, хотя среди преподавателей встречались весьма известные личности.
Леонсио был выше обыкновенного роста. Его лицо отличали строгие, аристократические черты: прямой нос, высокий лоб и выразительный подбородок. Аккуратно подстриженные усы придавали ему особый шарм. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, с лёгкими прядями у висков. Всем своим видом он излучал уверенность, невольно привлекая к себе внимание парижских дам. Любил ли он женщин? Несомненно, любил. Однако, несмотря на всю свою красоту и обаяние, ни одна из них не смогла покорить его сердце. Долгие годы он проживал вдали от отчего дома, и это время, наполненное учёбой, испытаниями и самостоятельной жизнью, закалило его характер, сделав его зрелым и стойким.
Командор застыл у приоткрытого окна гостиной, наслаждаясь видом вечернего сада. Перед его взором раскинулся восхитительный пейзаж: апельсиновые деревья, усыпанные золотистыми плодами, соседствовали со стройными пальмами, а яркие тропические кусты гибискуса пробивались сквозь листву, озарённые мягким светом заката. Лёгкий ветерок наполнился душистыми ароматами трав и цветов.
Жаркий день клонился к вечеру. На лугу, покрытом сочной зеленью, блели редкие овцы. Неподалёку от них под тенистыми кронами акаций отдыхали коровы, лениво пережёвывая жвачку. Вокруг усадьбы суетилась домашняя птица.
С левой стороны ухоженного благоухающего сада располагался широкий двор с длинными деревянными бараками для негров-рабов. Там же находились амбары и загоны для скота. Из дверей и окон доносились голоса и шаги: кто-то нёс воду, кто-то перемещал корзины с урожаем, кто-то сновал между строениями. Рабы двигались слаженно, каждый шаг был подчинён строгому распорядку.
Командор погрузился в глубокую задумчивость, мысленно возвращаясь к Эстер. Опека над Изаурой, юной мулаткой стройного сложения с бархатной светлой кожей и глубокими добрыми глазами, которая по воле судьбы осталась на её попечении, переходила все границы дозволенного.

Дорогие друзья, вам интересна эта тема или нет? Продолжать мне писать ее по-своему? Не молчите. Оставляйте свои отзывы. Отвечу всем!

...

Медовый вечерний свет мягко ложился на стены гостиной, когда в воздухе повисла тишина. Эстер присела на диван и, положив письмо рядом с собой, принялась за чтение книги. Командор же стоял посреди комнаты, погруженный в свои мысли.
В широко распахнутых дверях показалась рабыня, в темно-синем переднике.
— Сеньор командор, — едва слышно сказала она, — Управляющий просит известить, что желает вас видеть.
— Пусть ожидает меня в кабинете, — сдержанно ответил он.
Он ещё раз устремил взгляд на жену и направился к выходу.
— Вы поужинаете со мной в столовой? — спросила Эстер с привычной нежностью.
Командор замер у порога, не оборачиваясь.
— Не жди меня, — сухо ответил он.
— У вас есть неотложные дела?
— Да. Мне нужно уделить вечер работе с управляющим.