Рабыня Изаура

— Это письмо от Леонсио? — спросила донна Эстер.
— Да, оно пришло вчера утром, — сухо ответил командор.
Он сложил лист вдвое и протянул жене. Она осторожно развернула письмо и принялась читать. Написано оно было на редкость сдержанно: их единственный сын не был склонен к излиянию чувств. Всё в нём подчинялось разуму, а не сердцу.
— Он здоров?
— Пишет, что здоров.
— А учёба?
— Сообщает, что успешно продвигается.
Эстер вздохнула. Её пальцы невольно сжали край бумаги.
— Девять лет… целых девять лет прошло, а мне до сих пор кажется, что он только вчера уехал из усадьбы, — тихо сказала она. — Возможно, ему не следовало покидать нас в таком юном возрасте.
Командор поджал губы. Взгляд его медленно обвёл гостиную.
— Леонсио надлежит помнить, ради чего он находится в Париже, — чуть помедлив, сказал он. — Я уже издержал на его образование немалые средства.
Командор сцепил руки за спиной. Лицо его оставалось неподвижным, хотя внутри нарастало скрытое раздражение. Он не выносил сентиментальности: всякое проявление слабости приносило ему душевные терзания.
Поддаваться чувствам было недопустимо: десятки чернокожих рабов трудились на его плантациях сахарного тростника под обжигающим солнцем, и все знали один язык — язык силы.
Почти каждое неповиновение наказывалось плетью у позорного столба.
Закон редко становился на сторону невольников. Многие были обречены на тяжёлый труд, приводящий со временем к истощению и страданиям. Но командора это заботило мало: главное, чтобы рабы приносили максимальную прибыль.
Эстер наконец отвела взгляд от письма и посмотрела на мужа. Она давно привыкла к его властному нраву и уже догадывалась, как нужно себя вести.
— Я не сомневаюсь в вашем решении, — едва слышно сказала она. — Мне лишь недостаёт присутствия сына.
Командор промолчал. Он не считал себя обязанным отчитываться перед кем бы то ни было, даже перед собственной женой.
Он знал одно — многолетнее обучение Леонсио в Париже на юридическом факультете обошлось ему в целое состояние. А ведь за эти деньги можно было бы расширить фазенду, приумножить число рабов или приобрести скот.
К тому же в сердце его закралась тень сомнения: Леонсио явно что-то утаивал. Сумма, которую он потребовал за последние несколько месяцев, была настолько велика, что даже для него её погашение стало нелёгким испытанием.
В своих редких письмах он писал о непредвиденных расходах, которые следовало немедленно оплатить. Откуда им было взяться — командор не мог понять. Он едва сдерживал вспышку гнева.
Вчерашнее письмо ничем не отличалось от других — в нём, как и прежде, требовались деньги. Благо, через полтора месяца учёба заканчивалась, и он должен был возвратиться на фазенду.
У командора никогда не было осведомителей в Европе, и поэтому то, что происходило с его сыном, оставалось тайной за семью печатями. «Ничего, скоро всё встанет на свои места», — думал он.
Однако Леонсио был не прост — он оставался непредсказуем в своих помыслах и поступках. Эстер всегда поддавалась его капризам. Ему же недоставало времени заниматься воспитанием сына. Его день был подчинён строгому распорядку. Он давно привык держать всё под своим контролем — дом, плантации, рабов.

Медовый вечерний свет мягко ложился на стены гостиной, когда в воздухе повисла тишина.
Эстер присела на диван и принялась за чтение книги. Командор же продолжал стоять посреди комнаты, погруженный в мысли о делах.
В дверном проёме показалась рабыня, в темно-синем переднике.
— «Сеньор командор», — едва слышно сказала она, — Управляющий просит передать, что желает вас видеть.
— Пусть ожидает меня в кабинете, — сдержанно ответил он.
Он ещё раз устремил взгляд на жену и направился к выходу.
— Вы поужинаете со мной в столовой? — спросила Эстер с привычной нежностью.
Командор замер у порога, не оборачиваясь.
— Не жди меня, — сухо ответил он.
— У вас есть неотложные дела?
— Нет. Я хочу провести этот вечер в таверне с друзьями.