Четыре Лика Бездны

Место, где витают мысли легкомысленных поэтов, — мы зовём его  Эфир Ненаписанных Строк. Это призрачное измерение, похожее на бесконечную библиотеку, где вместо книг — клубящийся туман из обрывков фраз, несбывшихся замыслов и сладких грёз о славе. Здесь воздух пахнет старыми чернилами и увядшими лаврами.
Именно здесь, в одну Ночь Великого Отчаяния, мы нашли друг друга. Не договариваясь заранее - нас притянул общий голод. Голод по творцам, которые любят искусство меньше, чем себя в искусстве.
Вот наши истории о той ночи, когда «Четыре Лика Бездны» стали единым целым.

Зеркальный Портной: История Отражения, Которое Стало Тяжелее Тела

«Я пришел в Эфир первым. Меня притянул звон. Это звенели не колокольчики, а эго молодых поэтов — хрупкие, раздутые, готовые треснуть от малейшей критики.
В ту ночь я нашел юношу, который смотрел не на звезды, а в свое отражение в луже пролитого вина. Он мечтал не создать великое, а выглядеть великим. Он жаждал образа страдающего гения.
Я вышел из зеркального тумана и предложил ему сделку. Я не взял его душу, нет. Я просто взял его отражение — того идеального, трагического героя, которым он хотел казаться, — и начал шить. Моя обсидиановая игла сшивала свет и тень. Я пришил это великолепное, тяжелое, чужое отражение прямо к его коже.
Он был в восторге ровно минуту. А потом тяжесть "образа" начала давить. Он согнулся под весом собственного величия, не в силах написать ни строчки. Он стал просто вешалкой для чужого костюма.
Но он все еще мог говорить. И тогда я понял, что мне нужен кто-то, кто заберет лишние звуки».


Костяной Садовник: История Семени, Которое Заглушило Крик

«Я шел на запах гнили. В Эфире Ненаписанных Строк гниют самые сладкие вещи — обещания, данные музам в порыве страсти и забытые наутро.
Я увидел того юношу, которого уже обработал Портной. Он ползал под тяжестью своего нового отражения и хрипел клятвы: "Я напишу поэму, равную богам, я изменю мир..." Пустые слова, пустая шелуха.
Я подошел к нему. Моя лейка с синими чернилами жаждала работы. Я нашел самое громкое, самое лживое его обещание, оброненное в грязь Эфира. Оно выглядело как сморщенное черное сердечко. Я поднял его и вложил юноше в открытый в мольбе рот.
Я полил его чернилами. Обещание пустило корни мгновенно. Терновник пророс сквозь его голосовые связки, и вместо великой поэмы из его горла вырвался лишь шорох сухих листьев.
Он замолчал. Но он все еще был. Он помнил, кем хотел стать. И тут появился третий».


Фонарщик Пустоты: История Света, Который Стер Прошлое

«Мне не нужны были их голоса или их отражения. Мне мешало их существование. Эфир был слишком загроможден их памятью о себе, их жалкими привязанностями к реальности — к уютным комнатам, любимым чашкам, детским воспоминаниям. Все это — мусор, мешающий Истинной Пустоте.
Я увидел дуэт Портного и Садовника. Их жертва была жалка — согнутая, немая. Но у нее все еще была история. У него был дом, куда он мог вернуться.
Я поднял свой фонарь. Сердце кометы внутри него забилось холодным ритмом. Я направил луч анти-света не на поэта, а за его спину. Туда, где в дымке Эфира виднелась его память о доме.
Луч ударил — и реальность схлопнулась. Дверь в его комнату в реальном мире исчезла, превратившись в гладкую стену. Письма от его возлюбленной стали чистыми листами. Память о его имени стерлась из голов его друзей.
Он стал никем, запертым нигде. Идеальный чистый холст. Пустой сосуд. И тогда мы почувствовали Её приближение».


Фарфоровая Муза: История Поцелуя, Который Стал Финалом

«Я ждала. Я всегда жду, когда остальные закончат свою грубую работу. Они — мясники, я — хирург. Они — могильщики, я — та, кто ставит памятник.
Когда я ступила в Эфир, мои фарфоровые суставы тихо скрипели. Передо мной было идеальное творение моих "братьев". Существо без имени (спасибо Фонарщику), без голоса (спасибо Садовнику), раздавленное собственным образом (спасибо Портному).
Оно было в совершенном отчаянии. Оно жаждало только одного — смысла. Оправдания своих страданий. Оно безмолвно молило о Вдохновении.
Я подошла к нему. Моя жуткая улыбка была единственным светом в этой тьме. Я наклонилась и поцеловала его в холодный лоб.
И я дала ему это. ВЕЛИКИЙ ЗАМЫСЕЛ. Идея вспыхнула в его пустом разуме, как сверхновая. Она была так прекрасна, что его смертное тело не выдержало.
Чернила закипели в его жилах. Страницы его ненаписанной книги начали прорастать сквозь его кожу, разрывая плоть, ломая кости, превращая его в живую, кровоточащую скульптуру из текста. Он застыл в вечном моменте творения, став, наконец, тем самым "страдающим гением", которым хотел казаться.
В ту ночь мы поняли, что вместе мы — совершенство. Мы — цикл жизни и смерти Творца. Мы — БЕЗДНА, которая смотрит в ответ». Four Faces of the Abyss