ЧВ Афганистан

Десантные лопатки, как коршун в жертву, азартно всаживали крепкий клюв в кондовые головы исламистов.
(Лесу много, знай, топоры точи, всем миром строить начнем сообща новое общество.)

— Муэдзины, ваши звоны не славу благовествуют Богу, а хулу, — громко сказал лейтенант Летко.  — Имамы навовсе загадили вашу дорожку в царство Божие, на том свете погибель вас ждет. — Он вдруг почувствовал какую-то неприязнь ко всей, крикнул вверх. — Эй, топоры! Не рубите, кто Христа примет!

— Я, — в одном исподнем вперёд выбежал худенький мальчонка.

— Будешь после войны со мной в Харькове, — скомандовал лейтенант, — окончишь школу, поступишь в ракетное училище.

— Канат, — скомандовал Воеводин. — Зачаливай! — Оставшихся боевиков попарно связали. — Опускай! — Из «Урала»с кунгом закрутилась лебёдка, душманы гроздями потянулись в сухой колодец. — Давай гранат, — Беридзе притащил ручные. — Алейкум салам! — Хохот, крик, веселая визготня парней и личного состава, терпевших друг другу после взрыва лопоухие уши, верх мечети затрещал, заскорготал камнями, покачнулся и, по звездному небу полумесяцем, рухнул, мирные жители кишлака люди посунулись длинными носами.

— Здесь будет православный храм, — объявил Летко, — будем молиться. — Хорошо, что не сказал, вы у нас всех святых списали. Костры из подожженных покрышек ярко горели, с кострами веселей, раскалённый воздух над ними колыхался, и видно было, как колыхались русские танки, небо, солдаты.  — Сердитесь на меня, не сердитесь, мне плевать, чтоб была правда святая на Земле! Вот, что нам желательно! И у нас — нишкни!! Ну??? Был бы я арабом, я бы у евреев Израиль забрал, — от двух его серых суровых глаз местный муфтий вдруг шарахнулся, как слепая женщина:

— Шурави! Кяфир!! Гяур!!! — отрывисто, сумасшедше залаял он. — У-у-у, собака!.. 

— Тащи сюда свою собаку, я ей хвост отрублю, — засмеялся Сидоренко. — Длинен дюже… — под дружный хохот, боком-боком прочь, сам первый бросился в огонь, мусульманский мученик, пуштунских девушки и девочки в чадрах ходили вдоль освещенного импровизированного кострами лагеря комендантской роты ВДВ, перемигивались, пересмеивались со спецназовцами, угощали их маленькими, пахучими зелёными шариками:

— На-ка, мой любимчик, погрызи, — Киллер и Биря маски не снимали, русский снайпер даже не русский лётчик, даже не смертный приговор, свяжут, отправят в соседний Пакистан в лапы умелых американцев, которые на транспортном чудовище отвезут тебя в нарушение всех мировых договоренностей, скажем, в свой форт Брэгг, где минута заключения тянется вечность,  a clean version of hell. Узбек вскочил в седло, конь под ним покачнулся, и поехал за околицу на дорогу, проверять сторожевые посты.

— Эй, часовые! Не дремать! — закричал он, грозя наряду по оцеплению изъятой у моджахедов саблей. А один кишлак их отряд живьем сжёг, моджахедами прикинулись, когда у Киллера с Узбеком отросла борода.

— Мы, мол, за талибан, преследуем сволочь правительственную, укажите, куда зеленые ушли, мы их вздрючим, вы сами, ребята, за кого, за нас, за истинных мусульман?

— За истинных правоверных!

 — Весь кишлак?

— До единого! Отошли, да как грохнули из «града», ночь,  не осталось ни одного, изжарились, костей не соберешь. Воеводин узнал об этом и с лицом, похожим на взорвавшуюся бомбу, саданул каблуком десантного ботинка в дверь и выбежал, утром строевая приказ сидеть смирно, набегов ни-ни. — Киллер сам не мог объяснить, почему проводил сутки и сутки в своём прошлом мире, наверное, потому, что был от  этого, там от этого более, более счастлив.