Рецензии разных лет на мои стихи

Загадочная сеть мироустройства

"Не пренебрегай случайными обрывками фраз, которые пытались достучаться до тебя, сквозь мрак ночи, сквозь мутные сумерки невнятных снов или по утрам, когда ты мысленно ощупывал себя, словно вернулся из путешествия. Запиши их, с глубоким почтением отнесись к их бесполезности, ибо всё, что ты считаешь на данный момент полезным, уже завтра может утратить такое качество."

Эти строки стихотворения в прозе дают достаточно точное представление о взаимоотношениях поэта и его творчества. А так же во многом и о самом творчестве, об отношении к миру в целом.
Мир поэзии Валерия Трофимова сумрачен, молчалив и спокоен, глубоко пропитан печалью и ощущением одиночества. Редко-редко сквозь ветви просвечивает летнее солнце. Поэту органически чужды надрыв и экзальтация, а так же вычурность и нарочитость. Он не стремится поразить читателя, произвести на него эффект. Строго говоря, он даже не то чтобы не оглядывается на него - читателя в этих стихах просто нет. Написанные в строгой классической манере, стихи его, тяготеющие к философическим размышлениям, обращены внутрь себя, холодновато-аналитичны. В них почти нет места ярким эмоциям, лишь иногда, очень редко, застарелой обидой всплёскивает в них едкая горечь или острая тоска. Обычно же автор и неотделимый от него лирический герой предстают микро-космом, замкнутым в себе и глубоко отделённым, отдельным от людей.
 
"Была моя жизнь молчаливой,
Как будто стеклом от меня заслонялось пространство."

Иногда в отделённости этой ощущается трагичность - но чаще она звучит печальной данностью, естественным, хотя и неутешительным положением вещей.
С чуть отстранённым интересом наблюдает поэт происходящее вокруг - и точно так же происходящее внутри себя.

"Просто смотреть не важно куда, ибо всякая глубина бездонна."

Сама я знаю и люблю стихи Валерия Трофимова ещё с детства, когда встретилась с ними впервые. Конечно, тогда философская их глубина могла лишь задеть краешком, неосознаваемо - зато в полной мере ощущалось спокойное восхищение огромным распахнутым миром, раздумчивая ритмичностью стиха, счастье души, заворожённой неохватностью и красотой. Много лет ощущение это - ощущение сияющего зимнего леса и неба - оставалось со мной. И сильно позже пришло осознание того, какой ценой даётся автору умение видеть прекрасное.

"...а все-таки и я любил,
Пожалуй, больше, чем себя, всю эту синеву..."

Одна из характерных и подкупающих особенностей стихов Валерия Трофимова заключается в предельной искренности. Оставаясь один на один с собой, поэт с энтомологической пристальностью разглядывает свою жизнь - не выбирая наиболее выгодных ракурсов и не подбирая себе оправданий.
Вглядываясь в окружающий мир и в рисунок жизни, он ищет - но не может найти в нём ни смысла, ни гармонии. И вглядываясь внутрь собственной души, поэт снова и снова задаёт всё те же вопросы.
Неслучайно любимое время его стихов - сумерки, ночь, зима, бесконечные заснеженные просторы, в крайнем случае дождь и морось. Время, как никакое другое подходящее для раздумий наедине, для разговора с самим собой.

"Жизнь дневная похожа порой на зияние, на пустоту, пунктир –
В промежутках меж собственно жизнью, бесплотною, непредсказуемою, ночною".

"И в этой серой, деревянной,
Еще безлиственной глуши
Какой-то звук непостоянный
Едва касается души."

И вот в темноте и безмолвии ночи с безжалостной пронзительностью просыпается человеческая тоска:

"И музыка вся бесполезна,
И безблагодатны стихи,
Когда разверзается бездна
Мистически темной тоски."

Печаль, пронизывающая всё творчество поэта, сквозит и в любовной лирике. Одиночество звучит здесь то живым и тёплым, то снова отстранённым, отрешённым, обречённым на разлуку.

"Не забывай совсем-то уж меня!
Совсем-то уж меня не забывай!
Мне одиноко посредине дня,
Грызущего свой черствый каравай."

"Дай мне проститься с тобой, как могу. По-другому уже не сумею…
Клинопись, сумерки, сумрак – и хватит об этом."

И в этих строках слышится ещё одно удивительное свойство: ощущение одновременно бесплотности и осязательности мира, в том числе того, что обычно осязанию не подлежит.

"Как тонок вкус потери и сложна
Структура волокнистая печали!"

"Птичий крик, зародившись в дереве, долетает медленно до угла
И потом исчезает, сворачивая за него."

"Подрагивая телом, дом
Плывет куда-то в неизвестность,
И наших жалоб бесполезность
Слоями оседает в нем."

Стихам Трофимова присуща не то чтобы кинематографичность, но некий взгляд сверху, словно через камеру. Однако вопреки классическому слогу пейзаж стиха зачастую лишён гармонии, которой традиционно наделяются описания природы. Оставаясь верным честной точности, пезаж не приглажен - и часто даже непригляден - но меткость его тем лучше передаёт внутреннее состояние смотрящего.

"Гниющей листвы золотистый червивый ковер
Скрывает шагов разнобой, как греховную тайну."

"И  млечный день течет куда-то, и в снегу
С улыбкой ласковою падаль обнажилась,
И время тянется, но жизнь остановилась,
И шестерни ее застыли на бегу."

"А по высохшим злакам ноябрь бредет,
Сурик ржавый размазав
                на мили и мили."

"Скрежет кровель и жалобы, и листвы шевеленье сплошное.
Искалечен морщинами мертвый лик почерневшей воды."

Приверженность классике проявляется и тут - приметы времени встречаются в стихах Трофимова, но они не самоценны, он совершенно не гонится за ними, не ставит на них акцент, обращая внимание на вневременное. "На вечное" - хочется сказать - но это не так. Тема вечности у него - больная, насущная и мучительная. Скорее это тема трагического отсутствия вечности и тоски по ней. Тема переплетения жажды вечности и её недостижимости, и, в пику ей, мимолётности и пустоты жизни и мира в целом.

"И кажется лишенной смысла
Жизнь – как образчик пустяка.
Одни космические числа
На нас взирают свысока."

Характерное для поэзии Трофимова сочетание гармоничности формы и дисгармонии души человека, ищущего и не могущего обрести покой и смысл. Подобно волне поиск ответов и слабая, неуверенная надежда сменяются почти равнодушным отказом от поиска - и всё-таки вспыхивают вновь.

"Когда я пристально смотрю – передо мной,
В волнах и судорогах беспокойства,
Висит, потрескивая рваной ячеей,
Загадочная сеть мироустройства.
/.../
Как я измучился, пытаясь разглядеть,
На что рассчитывать нам дальше, где нависла
Угроза… Но таинственная сеть
Не обнаруживает смысла."

Однако со временем ощущение одиночества, неприютности и бессмысленности поисков укладывается в особенный ритм своеобразной горьковатой гармонии, где тщетность отдельной человеческой жизни уравновешивается общей тщетностью мира.

"И благодать различения собственной единичности – в целостности безбрежной –
Возвращается, как подарок, как чудо, как откровение и как тайна!"

"Есть прелесть в банальных открытьях,
Повторах, бесцветных событьях,
В тоскливых ночных чаепитьях,
В бессмысленности бытия."

И на первый план выспупают из общего сумрака мелкие, незначащие детали, складывающиеся в ткань жизни, в её простой, совсем невозвышенный узор.

"И нечего сетовать – жизнь хороша,
Хотя не нова, серовата,
Вторична, истёрта, как рифма «душа»,
И лишь мелочами богата."

Поэт и сам ощущает себя всего лишь штрихом на общем фоне, находя в этом, как ни странно, некоторе утешение и успокоение.

"Смотри веселей и не думай об этом,
Скользи по теченью
Шугою, щепою, сквозным силуэтом,
Изломанной тенью."

"Болезненной, жалкой любви паутину порвав,
Ни смысла, ни верности сердцем глухим не найдя,
Всего лишь невзрачной какой-нибудь, косвенной став
Деталью дождя."

С завидной наблюдательностью запечатлённый, словно отражённый в этих мелочах, мир предстаёт во всём многообразии, поворачивается то прекрасной, то уродливой стороной, видится то таинственным, то до странности простым, чуть ли не плоским и насквозь продуваемым. Конец жизни - мрачно-неизбежным, начало - почти нелепым.

"Вижу простенькое детство
В примитивном окруженье
/.../
Неужели это раем
Называл и я когда-то."

Однако спустя 18 лет поэт пишет о ранних годах уже совсем с иным чувством:

"А мне так с детством повезло –
Сквозь наслоенья лет
Оттуда тянется тепло,
Таинственность и свет."

Но если образ детства появляется в стихах Трофимова очень редко, то образ смерти, конца жизни присутствует постоянно. Ведь он неразрывно связан с основной темой, проходящей сквозь всё творчество - вопросом, имеет ли жизнь какой-то смысл, является ли она частью общей гармонии, а смерть - итогом, границей перехода или же полным окончанием всего. Нельзя сказать, чтобы поэт нашёл для себя однозначный ответ на этот вопрос, но в целом выводы его скорее мрачны. Большинство поэтов в той или иной мере обращаются к этому вечному вопросу - но редко кто делает это с такой настойчивостью и постоянством. А своеобразие и нетипичность самого подхода, словно бы вовсе лишённого личной заинтересованности, переведённого целиком в философскую плоскость, придают стихам Трофимова особенную ценность, не тускнеющую со временем.


Екатерина Беляева-Чернышёва.





Елена Невзглядова «Прислушайся к мраку» 



Рамиль Сарчин. "Лики казанской поэзии". «Маятник отчаяния и надежды»  http://stihi.ru/2014/06/02/4332

Маятник отчаяния и надежды

В работе, посвящённой «Казанской тетради» Николая Беляева, Валерий Трофимов признаётся, что «не увлечён ни злободневностью, ни стремлением к включению в стихи узнаваемых деталей, то есть всем тем, что археологи назовут потом культурным слоем и выставят на обозрение зевак в музеях». Между тем, читая стихи Трофимова, лишний раз убеждаешься в «вечной» злободневности поэзии, всегда включённой в общий поток времени и являющейся её выражением. Правда, применительно к поэзии нужно вести речь о злободневности высшего порядка – в разрезе вечности.
Передо мной стихи Трофимова 90-х годов прошлого – начала нынешнего столетия – одной из переломных и, безусловно, самых мрачных эпох отечественной истории. Произведения поэта – лучшие тому свидетельства. В них царит столь же мрачный, неприютный пейзаж. Для читателя, воспитанного на классических образцах пейзажной лирики, трофимовские картины природы будут, по меньшей мере, непривычными, не по нутру:

Лес угасает, как живое существо.
Дрожат в агонии костлявые кусты…
И ни величия в том нет, ни красоты,
А только времени и смерти торжество…

Даже весна, в изображениях русских лириков окрашенная в светлые, праздничные тона, у Трофимова совершенно иная и по краскам, и по настроению: «Какой печальный, мрачный март, какой сырой // И мощный ветер пронизал нагие кроны! // Оголодавшие хрипят в ветвях вороны, // Дурные новости пророча вперебой». А в снегу «с улыбкой ласковою падаль обнажилась». Да и осень, пусть «унылая пора», но «очей очарованье», которая у поэтов-классиков неизменно связана с метафорическими образами золотой листвы, серебряной паутины, со свежестью первых заморозков, инея, у Трофимова вызывает строку о «гниющей листвы золотистом червивом ковре».
Неуютностью, усталостью, подавленностью отмечен целый ряд подобных по образности и настроению стихов поэта. Полные скуки, тоски, возводимой автором чуть ли не в свойство характера («Какая-то тоска жила во мне всегда…»), они проникнуты, казалось бы, беспросветной безысходностью. Где-то этот мотив находит воплощение в ритмической организации теста, как, например, в следующей строфе, характеризующейся изводящим душу «затяжным» ожиданием рифмы:

Я знаю, чем кончится это,
Как ящер, ползущее лето.
Обгложет его до скелета
Циклический холод земной.
И будет не лучше, не хуже.
Я лишь констатирую вчуже,
Что лето окончится стужей,
Могучей костистой зимой…

 Крайняя степень безысходности находит своё выражение в стихотворении «Однажды смутили беспечную душу мою…», которое поражает своим «лобовым» финалом, не оставляющим ни малейшей возможности на иное решение: «выхода нет». Круг замкнут. Это круг одиночества, обусловленного пониманием вечной цикличности жизни, «рассчитанной на медленное умирание».
Лирического героя Трофимова отличает постоянное ощущение себя на краю. Мотив смерти – один из ключевых в его поэзии, и дан он, как и пейзажи автора, с неожиданной стороны, в непривычном ракурсе. Пропадать оказывается сладко («Не сладко ль тебе, не тепло ль пропадать, дурак?..»); и в «бессмысленности бытия» «есть прелесть»! Не этим ли объясняется «наплевательское» (как жизни «плевать, кто ты есть») отношение героя Трофимова к окружающей действительности? И не «злободневен» ли поэт, подобным отношением к жизни, по сути, выражающий одну из главных черт характера народа, которому принадлежит? Разве не свойственно нам даже на самом краю гибели ничего не предпринять ради своего спасения? Наоборот, мы лишь усугубляем своё положение. По-иному, например, нельзя воспринимать массовый алкоголизм в России, обретший масштабы национальной трагедии.
Смерть обособляет человека, отчуждает от времени, обрекая на сиротство и одиночество. В стихах Трофимова чувство одиночества столь всепроникающе, что передаётся даже «вещному» миру. Например, в стихотворении «Тенетами дождь обволок летаргический мир…» возникает образ «ноющего где-то во мгле переулков мотора», который «всё глуше звучит, одиноко катясь на окраину». Одиночество же человека космично: он «впотьмах с потерянным лицом / Под сонмищами звёзд, один средь Мирозданья». Такое состояние наполняет душу терзающими её смутными ощущениями, тревогой, чувством «беспокойства без названия».
«Душа томится в заточении…», – пишет поэт, и этим, видимо, обусловлены непрекращающиеся попытки разобраться в себе, в причинах душевной смуты. Думается, на этом пути Трофимову вполне сгодились знания в области психологии. Как бы там ни было, но его поэтический стиль отличается тонкостью психологических наблюдений, нюансировкой душевных движений. Это позволяет автору выйти в своих стихах на глубокие психолого-философские обобщения, как, например, в стихотворении «Как легко согласиться, что ты неудачлив во всем и позорно слаб…»: «Будь себе одному благодарен за еще одно измерение, за полуночный мир, // Где ты неуязвим для реальности с её грубой правдой и будничною тоскою. // Жизнь дневная похожа порой на зияние, на пустоту, пунктир – // В промежутках меж собственно жизнью, бесплотною, непредсказуемою, ночною».
Для Трофимова характерна мысль об «обычности» человека («Ты такой не первый, не последний»), как, впрочем, «обычно» и мироздание («путь сквозь ночь невыносимо прост, // Обычен»). Но то, что происходит с отдельным, «обычным» человеком, сродни «драме мировой». В этом Трофимов, на мой взгляд, близок к Бродскому. Унаследовал поэт от своего старшего собрата и одну из ключевых свойств его поэтики: на материале ничем не примечательной, маломальской детали решать глобальные, философские проблемы:

На снежном поле потолка
Какая-то чернеет точка,
Щербинка – вроде человечка…
Из-за него в душе тоска.

Куда он по полю бредёт,
По грудь в сугробах увязая?
Какая надобность пустая
Ему покоя не даёт?

Он будто тянется душой
К неведомой, далекой цели.
А сам уж виден еле-еле,
Упрямый и всему чужой.

Как постарел за много лет
Седой пустыни житель мелкий!
И скоро уж метель побелки
Совсем сотрёт его на нет…

Прощай, убогий неуют!
Всё перекрасят, поменяют.
И без него и без меня тут
Другою жизнью заживут.

Как видим, при всей конкретности рисунка – «бытийность», философичность проблематики: из какой-то «точки», «щербинки» на потолке ненавязчиво вырастают думы о жизни и смерти. Вот этой самой «бытийностью», обращённостью к «вечным» вопросам бытия и человеческого существования Трофимов родствен не только Бродскому, но и, при всей своей «неклассичности», вообще к классической поэзии XIX-XX веков. Уж если я указал на это, то отмечу и другие черты поэтики художника, сближающие её с поэтикой произведений отечественной классики. К числу таковых можно отнести употребление «высокой», традиционно поэтической лексики: например, струны эфира, летунья, сильфида и др. в стихотворении «Когда твоя жизнь значит меньше, чем значит…» или «сложные» определения типа вечноживущий оттуда же или вялотекущий, быстробегущий из стихотворения «Открылось мне, что ты в моей душе поныне…».
Глубокая укоренённость Трофимова в традиции прослеживается и на образном уровне. В своих стихах поэт обращается к образам, давно ставшим традиционно поэтическими, – к образам песка, карнавала, мотылька, облака, ветра, звезды, реки, мифологическим образам и т. д. Благодаря связи и соотнесённости с предшествующей поэтической культурой, они обретают у поэта характер символов. Это «укрупняет» изображаемое, неизменно выводит на «высокий», философский разговор о бытийных категориях жизни и смерти, смысле существования, тайнах Бытия. С другой стороны – так поэтом преодолевается обыденность, её безысходность; так – высоким слогом, отражающим высокие помыслы, – оправдывается собственное существование. Человек возвращается в «вечность», преодолевает свою отчуждённость от времени, обретает утраченный было высокий смысл жизни, избегает низведения себя до уровня животного состояния, «борьбы за выживание», равной «смертному греху».
Итак, на краю отчаяния-мрака возгорается свет надежды. Пусть многие стихи Трофимова – навязчиво об одном и том же: о тоске одиноко страдающего сердца. Но – нигде не повторяясь, как у того же Бродского, из ничего, источая по капле своё состояние, чувство, душу. Всё об одном и том же, но каждый раз по-новому, в неожиданном ракурсе, обнажающем боль живой души, к которой привыкнуть и с которой смириться невозможно. Вот это и есть – основа поэзии: поэтического творчества вообще и лирики Трофимова в частности. Так, каждый раз заново, происходит рождение мира, великий акт творчества, который сродни акту Божьего творения. Это процесс, очищающий душу, преображающий человека, дарующий – пусть на мгновение! – ощущение чуда жизни, облегчение, «проблески наитья». Даже на последнем краю поэта спасает вера в жизнь, в её светлые начала, спасительные силы. В их утверждении Трофимов тоже продолжает гуманистические традиции классической литературы. Повторю некогда высказанную мысль: истинная поэзия, будь она хоть трижды о смерти, всегда оставляет выходы в новую жизнь!
С поиском светлых начал жизни связан у Трофимова «сквозной» мотив одушевления природы. Здесь его можно приравнять к поиску «живой», в значении отзывчивой, близкой, способной понять, сострадать, души. Таков излюбленный поэтом образ дождя. В стихотворении «И нечего больше сказать в оправданье себе…» оксюморонное сочетание дождя с огнём как традиционным символом домашнего очага рождает чувство, близкое тому, что ощущаешь при общении с родным существом или хотя бы в его присутствии: «дождь, копошась в жестяной волокнистой листве, // Придвинулся ближе, как будто подкрался, к огню». Дождь становится мощной преобразующей, очистительной силой:

Листву, траву, в предзимней нищете,
Деревья в неприглядной наготе,
Безумный мир, галдящий вразнобой,
Скиталец-дождь, преобрази собой.

…покуда живы мы, давай
Накрапывай, шурши, не умолкай.

Мне как-то легче от того, что ты
Летишь сюда с угрюмой высоты,
Рассыпавшись на тысячи частиц,
Летишь ко всем, не разбирая лиц,
Не разбирая – куст иль человек…
Дождь, дождь, жизнь...

Дождь в стихах Трофимова предстаёт как изначальная субстанция бытия, «аккумулирующая», растворяющая в себе все «причины и следствия» жизни: «Тенетами дождь обволок летаргический мир – // Все взаимосвязи предметов, явлений причинность…». И человек становится ничем иным, как «деталью дождя». Так реализуется пафос растворения в мире, вызывая в памяти известную тютчевскую формулу: «Всё во мне, и я во всём!». Мотивирована же мысль о сопричастности бытию остро осознаваемой необходимостью сохранения себя, утверждения в жизни. В конечном счёте, это всё то же «самостоянье», о котором писал Пушкин. Трофимов приходит к очень важной, выстраданной им мысли: быть, ощущать себя частью мироздания – в этом счастье! С этой точки зрения особенно показательно стихотворение 2001 года «Ночная прогулка», выражающее чувство полной слиянности с природой, мирозданием, растворения себя в ней до абсолютной утраты ощущения своей телесности, бренности. Меня как бы уже и нет, да и «не важно, // Я был вообще или не был». Слияние настолько полно, что, кажется, даже утрачивается ощущение пространства и времени – происходит приобщение к вечности.
Стихи Трофимова лишний раз убеждают в банальной, на первый взгляд, мысли, что читать настоящую поэзию нужно. Даже в беспросветном мраке жизни она помогает человеку выстоять, возвращает его к «вечным» истинам, к вере, к любви – при всём ходе маятника судьбы: от надежды к отчаянию, от отчаяния к надежде. В стремлении к идеалу, в высокой цели утверждения человека – в этом, по Трофимову, смысл поэтического творчества. Так понятое, оно приносит ему умиротворение – у-мира-творение, когда и осень не вызывает мрачных мыслей:

Как восхитительно и сладко пахнет клевер
На склоне лета!
…в небе надо мной
Такая синева меж облаками
Была, такой царил покой!

Перевернувшись на спину, я замер.
Меня древесный шепот окружал.
Я со Вселенной встретился глазами,
Я стал землёй, покуда так лежал.

Мне захотелось петь, и я запел про поле,
Про небо, про леса и про моря,
Доверившись как будто высшей воле,
Как будто бы я пел и жил не зря…

Когда даже смерть – и та воспринимается по-другому, дана совсем в иной тональности: «Как птица – вылетел из рук, // Мелькнул – и был таков».
 
Василий Ковалев. «Честность – жалкий предлог…»
(Рецензия на книгу Валерия Трофимова «Заклинание» Стихотворения 1991 – 2006. – Urbi : литературный альманах. Выпуск шестидесятый: серия Новый Орфей (25). Санкт-Петербург 2006 г ):
 
http://folioverso.ru/misly/2008_11/kovalev.htm

 

Александр Вергелис. Валерий Трофимов. Ночное зрение.
Опубликовано в журнале Звезда, номер 7, 2021:
 


Литературная Россия. Максим Бурдин. «На грани сна и яви»  https://litrossia.ru/item/na-grani-sna-i-yavi/


Литературная Россия. Эпоха в лицах: Валерий Трофимов
(Беседовала Марианна Марговская)
 https://litrossia.ru/item/epoha-v-licah-valerij-trofimov/