Божественная Комедия Данте Чистилище Песнь 3

Лишь только бег по сумрачной долине
Рассеял строй испуганных теней,
К горе высокой, что сияет ныне,
Позвал нас разум силою своей.
Я к вожаку прижался в тот же час,
Ведь без него погибну я в пути.
Кто, кроме друга, мне надежду даст
И на вершину сможет привести?
Он шел вперед, терзаясь и скорбя,
О, честь и совесть, строгий нам судья!
Как малый промах мучает тебя,
Как жжет вина, что для других — ничья.
Но вот поэт замедлил быстрый шаг,
Вернув движеньям стройность и покой.
Исчез из мыслей вмиг гнетущий мрак,
Мой дух воспрял над бездной роковой.
Я посмотрел на грозный горный склон,
Что уходил ступенями в зенит.
Там солнца луч, огнем воспламенен,
Нам в спину бил, торжествен и открыт.
Но свет небес на мне нашел предел,
Я тень отбросил на холодный прах.
Взглянул я вбок и страхом обомлел,
Увидев пустоту в чужих ногах.
Лишь я один чернел на валунах,
Мой спутник светел был и невесом.
Дрожь пробежала в сердце и в руках,
Охвачен я тревожным, смутным сном.
Мой проводник, ко мне оборотясь,
Сказал сурово: «Снова ты в смятенье?
Иди вперёд, со мною не таясь,
Отбрось пустые, жалкие сомненья.
Там вечер пал, где тело спит моё,
Что тень бросало в прежние года.
Неаполь скрыл земное бытиё,
Но дух мой здесь, с тобою навсегда.
И если тень не стелется у ног,
Тому дивись, как небесам бескрайним,
Где луч скользит, не ведая тревог,
Сквозь сферы мчась потоком лучезарным.
Терпеть жару, и холод, и томленье
Нам дал Господь, устроив так тела.
Но скрыл от нас великое решенье —
Как эта сила в нас произросла.
Безумен ум, что хочет разгадать
Пути святые вечности безбрежной,
Где Триединства льётся благодать,
Непостижима мысли человечьей.
Смирись, о род людей, и просто верь,
Не рвись понять божественный закон.
Когда б ты мог открыть любую дверь,
То Сын Марии был бы не рождён».
Томились бы надеждой мудрецы,
Когда б мечты сбывались в одночасье,
Но спят в гробах великие отцы,
Не обретя желанного согласья.
Платон умолк, и Аристотель стих,
Их поиск вечный — лишь души ненастье.
Мой вождь поник, и в мыслях он своих
Застыл на миг, печальный и суровый.
Мы подошли к горе, где ветер лих,
Утёс пред нами встал стеной багровой.
Здесь ноги бить — напрасный, тяжкий труд,
Не одолеть преграды этой новой.
Любой тропы извилистый лоскут,
Что знали мы в скитаниях по свету,
Удобней был, чем этот дикий спут,
Где скалы рвутся к солнечному лету.
— «Как знать, — сказал учитель, глядя вниз,
Ища ответ и верную примету, —
Где склон такой, чтоб мы по нём взвились
Без крыльев птичьих, лишь ногами меря?»
Пока он думал, глядя вверх и вниз,
Я взор поднял, в удачу свято веря.
И там, вдали, где мгла ползла, густа,
Теней толпа, как загнанные звери,
Плыла к нам тихо, словно пустота,
Едва касаясь мёртвого хребта.
«Взгляни, учитель, прочь гони тревогу,
Вон тени там, вдали, нам дарят свет,
Они укажут верную дорогу,
Раз ты не знаешь, где найти ответ».
Поэт поднял свой взор, спокойный, ясный:
«Пойдём же к ним, их шаг так тих и мал,
А ты, мой сын, надейся не напрасно,
Чтоб дух твой в испытаньях не упал».
Мы шли вперёд, но путь был долог, труден,
Как будто тысячу шагов прошли,
А сонм теней всё так же был безлюден,
Как камень, брошенный рукой вдали.
Они стояли, к скалам прижимаясь,
Громады твёрдые собой закрыв,
В немом оцепенении сбиваясь,
Как путник, что взирает на обрыв.
«О род избранный, павший благочестно! —
Воскликнул тут Вергилий в тишине, —
Молю тем миром, что в стране небесной
Вас ждёт в благословенной вышине.
Скажите нам, где склон горы положе,
Где можно на уступы нам ступить?
Тому, кто знает, время всех дороже,
И каждый миг нам надобно ценить».
Как овцы робкие выходят из загона,
По два, по три, за вожаком спеша,
Тиха смиренна поступь их, покорна,
Дрожит в груди пугливая душа.
Куда один пойдёт — туда и стадо,
Теснятся, жмутся, если встанет он.
Им знать причину вовсе и не надо,
Для них пример вождя — святой закон.
Так видел я: толпа теней счастливых
К нам приближалась медленно, как сон.
Их взор был кроток, шаг — неторопливый,
Смирением их облик озарён.
Но вдруг передний ряд застыл в испуге,
Увидев тень, что я бросал на склон.
Луч солнца преломился в полукруге,
И каждый дух был этим поражён.
Отпрянули назад, остановились,
И задние смешались в тот же миг.
Не зная, что случилось, удивились,
Вопрос немой на лицах их возник.
«Скажу я вам без лишних разговоров,
Чтоб тайну эту сразу разрешить:
Пред вами плоть, доступная для взоров,
Он жив ещё и продолжает жить.
Не бойтесь чуда, верьте в провиденье,
Что сила свыше спутника ведёт.
Сквозь эти стены, камни и мученья
Он к тверди неба путь свой обретет».
Среди теней, блуждающих во мгле,
Где горный склон пологий и суровый,
Я встретил духа на чужой земле,
Что был закован в вечные оковы.
Он был красив, и статен, и высок,
Златые кудри падали на плечи,
Но шрам кровавый сёк его висок,
И грусть сквозила в тихой, мудрой речи.
«Взгляни же, путник, — молвил он с тоской, —
Не узнаёшь ли ты черты былые?»
Я покачал в смущенье головой,
Не ведая, кто предо мной в стихии.
Тогда он рану в сердце показал,
Где сталь врага пробила грудь навылет.
«Я — внук Констанцы, — тихо он сказал, —
Манфред, чьё имя время не осилит.
Когда вернёшься в мир живых людей,
Молю, найди ты дочь мою родную.
Скажи ей правду о судьбе моей,
Что я прощён  десницею святою.
Хоть грешен был и пал в бою земном,
Но в миг последний, в слёзном покаянье,
Я примирился с Богом и крестом,
Обретши здесь покой и состраданье».
Велик размах божественной ладони,
Она берет любого, кто скорбит.
И если б пастырь в яростной погоне
Вдруг понял, Бог грехи  простит,
То не искал бы кости он в могиле,
Чтоб разбросать их в поле на ветру.
Теперь дожди мой прах в реке омыли,
Я без креста исчезну и умру.
Вдоль Верде ветер носит прах уныло,
Погасли свечи, колокол молчит.
Но проклял клир — а Небо не забыло,
Пока надежда искоркой горит.
Ничья хула не властна над любовью,
Что льется с высоты на всех детей.
Пусть я платил за трон своею кровью,
Я не лишен спасения путей.
Нам суждено бродить у края круга,
За каждый год платить тридцатикрат.
Но если вспомнит верная подруга
Иль дочь родная бросит теплый взгляд,
То срок уменьшат жаркие молитвы,
Что к нам летят из мира живых тел.
Скажи родным: окончены все битвы,
И милость Божья — вот он, мой удел.