Лесли, однажды стала золотым светом

После предыдущих переживаний Лесли уже знала, что умирать при жизни — не больно. Даже интересно. Что растворяться в воде — значит возвращаться домой. Что быть чистой — значит быть готовой ко всему и ни к чему одновременно.
И вот однажды, когда волосы высохли после последнего погружения, а звезды перестали задавать вопросы и просто светили, Лесли обнаружила, что процесс продолжается сам собой. Ей не нужно было ничего делать. Разотождествление шло своим ходом, как поезд, который наконец-то сошел с рельсов и полетел.
С каждым вдохом ум наполнялся светом — не тем, что бывает от лампочки, а тем, что бывает, когда долго смотришь на солнце с закрытыми глазами. С каждым выдохом бесконечный внутренний диалог, который Лесли всю жизнь считала собой, рассеивался, как дым от вчерашнего костра.
Время... А что такое время?
Лесли заметила, что прошлое перестало тянуть назад, будто кто-то обрезал якорные канаты. Будущее перестало манить обещаниями — потому что обещания может давать только тот, кто верит в завтра. А Лесли вдруг перестала верить в завтра. Не в том смысле, что его не будет, а в том, что его нельзя поймать, как нельзя поймать океан за волну.
Она жила сейчас. И это "сейчас" было настолько полным, настолько насыщенным, что прошлое с будущим просто потеряли работу. Они стали безработными. Ушли на пенсию. Зарылись в песок, как крабы, которым надоело щипаться.
Если в восприятии Лесли возникал образ — любой, от воспоминания о маме до формы облака за окном, — она не смотрела на него со стороны. Она становилась этим образом. На секунду, на миг, на одно дыхание — она была облаком, была воспоминанием, была формой.
Если она прикасалась к чему-то — к шершавому стволу дерева, к прохладной воде, к плечу случайного прохожего в метро — она становилась этим прикосновением. Не было отдельной Лесли, которая трогает. Было само трогание. Чистый акт. Первородный опыт.
Иногда, правда, возникали наблюдатели. Лесли уже знала этих товарищей. Они появлялись ниоткуда, как комары в летний вечер, и предлагали: "Смотри, какой классный образ, давай за него зацепимся, давай подумаем о нем, давай построим историю, давай испугаемся, давай обрадуемся, давай, давай, давай..."
Они были навязчивыми, эти внутренние сталкеры. Но ум Лесли становился все чище — как стекло, которое долго мыли и наконец отмыли. Она уже видела их насквозь. Она реагировала спонтанно, по моменту, не искажая реальность старыми фильтрами.
Фильтры эго — забавная штука. Они как цветные линзы, которые надеваешь в детстве и забываешь снять. Мир кажется синим или розовым, а ты думаешь: "Так и должно быть. Это и есть настоящий цвет".
Раньше, если кто-то оскорблял Лесли — ну, или ей казалось, что оскорблял, какая разница, — внутри включалась сирена. Адреналин заливал кровь, сердце колотилось, кулаки сжимались сами собой. Она могла улыбаться в ответ, могла сделать вид, что всё в порядке, но внутри оставался осадок. Горький, липкий, как патока.
И этот осадок прокручивался в уме днями. Она перебирала слова обидчика, как четки. Она придумывала идеальные ответы, которые надо было сказать тогда, но она не сказала. Она рисовала сценарии мести, справедливого возмездия, восстановления чести.
Ум работал как бетономешалка, только вместо бетона там была обида.
Теперь всё стало иначе. Лесли слышала слова — и они были просто звуковыми колебаниями. Воздух, проходящий через горло другого человека, вибрация голосовых связок, форма волны. Иногда к звукам прилагался смысл — но смысл этот был как одежда: можно надеть, можно снять. Можно вообще не носить, если погода позволяет.
И она обнаружила удивительную вещь: не за что цепляться.
Нет того "я", которое можно оскорбить. Нет того "я", которому можно причинить боль словами. Было только пространство, и в этом пространстве возникали звуки — и исчезали. Как птицы пролетают — и нет их.
Реакция, если она возникала, шла не из эго, а из ситуации. Лесли видела причину, из которой слова родились. Видела боль другого человека, его страх, его желание защититься или утвердиться. И когда ситуация заканчивалась, она заканчивалась полностью.
Ум не хранил ничего. Не копил мысли об обидах. Не коллекционировал разочарования. Не составлял архив несправедливостей. Он был как чистое небо, когда ветер разогнал все облака. И Лесли чувствовала себя в полной безопасности.
Не той безопасностью, которую обеспечивают стены и замки. А той, которая приходит, когда понимаешь: некому угрожать, некого защищать, нечего терять. Потому что ты — всё. А всё нельзя потерять. Оно всегда здесь.
Она чувствовала пространство — оно касалось кожи, как невидимая прохладная ткань. Чувствовала дыхание — оно входило и выходило само, без её участия, как океан накатывает на берег и отступает.
И в один момент, наслаждаясь цветопредставлением, которое разворачивалось внутри — а краски были такими яркими, такими люминесцентными, что любой художник удавился бы от зависти, — Лесли заметила игру.
Она и раньше наблюдала такие явления. Цвета возникали и меняли оттенки, как в калейдоскопе, который крутит великан-ребенок. Это приносило удовольствие, приятные состояния, но раньше ум тут же начинал комментировать: "О, синий, это энергия спокойствия. А вот зеленый — это здоровье. А фиолетовый — духовное развитие".
Но в этот раз всё было иначе. С новой силой. С новым ощущением. Потому что не с чем было сравнивать. Лесли опять видела это впервые. Как будто первый раз в жизни открыла глаза и увидела радугу. Она не цеплялась за интерпретации. Она просто смотрела, как цвета танцуют, сменяют друг друга, переливаются.
Но одна мысль всё-таки показалась заманчивой. «Золотой свет.»
Она увидела его — и что-то внутри отозвалось. Как будто память, которой не было. Как будто дом, в котором она никогда не жила, но узнала с первого взгляда.
— А почему бы и нет? — подумала Лесли. — Почему не позволить себе это испытать? Раз эта мысль возникла, раз этот свет проявился — значит, он уже здесь. Надо только перестать ему мешать.
Она остановила свой выбор на золоте. Сначала свет просто был — где-то на периферии, как далекое солнце за горизонтом. Но Лесли позвала его — без слов, просто намерением. И он откликнулся.
Он вошел через голову — через макушку, через темечко, через ту точку, где младенцы дышат до рождения. Теплый поток, густой, как мед, но легкий, как воздух. Он растекался по телу — по плечам, по груди, по животу, по ногам, до самых пальцев. И тело засияло изнутри. Ровным, спокойным, золотым свечением.
Лесли смотрела на свои руки — и не видела кожи. Был только свет, прозрачный и плотный одновременно. Мышцы растворялись в нем. Органы таяли, как сахар. Кости становились световыми структурами. Границы тела постепенно исчезали. Свечение разгоралось всё сильнее — как костер, в который подбросили сухих веток. Комната, в которой сидела Лесли, вдруг оказалась внутри этого света. Стены не исчезли — они стали световыми. Пол не провалился — он стал световым. Соседский ребенок, который орал за стеной, стал световым ребенком, и орал он световым голосом. Пришло еще большее расслабление.
Дом, улица, город, планета — всё это оказалось внутри золотого света. Лесли не расширялась — это свет расширялся, а она была им. Звезды вспыхивали и гасли внутри этого опознавания. Галактики кружились в хороводе. Вся бесконечная вселенная, со всеми ее тайнами, черными дырами, инопланетянами и забытыми божествами — всё было внутри. И мысли тоже были внутри. Они возникали и исчезали, как искры в костре, как звезды на небе, как пузырьки в шампанском. Они были частью света, а не помехой ему. Лесли познакомилась с этой золотой бесконечностью. Не как с чем-то внешним. Не как с объектом наблюдения. А как с самой собой. Той Собой, которая была до рождения, будет после смерти и вообще никогда не рождалась и не умирала.
— Привет, — сказала Лесли самой себе. — Давно не виделись.
— Я всегда здесь, — ответила бесконечность. — Это ты ходила гулять.
Но пришло время возвращаться. Не потому, что кто-то позвал. Не потому, что медитация закончилась. А просто потому, что тело напомнило о себе — легким покалыванием в пальцах, желанием пошевелиться, вдохом, который стал чуть глубже. Лесли начала мягко сужать восприятие. Из бесконечного космоса — в галактику. Из галактики — в солнечную систему. Из системы — на планету Земля. Из планеты — в свой город. Из города — в свою комнату. Из комнаты — в свое тело. Это было похоже на то, как настраиваешь старый радиоприемник: сначала шипение вселенной, потом далекие голоса, потом четкая частота. Она снова почувствовала кожу. Снова ощутила, где заканчиваются пальцы рук и начинается воздух. Снова услышала свое сердце — оно билось ровно, спокойно, как будто только что сходило в бесконечность и вернулось с отчетом: "Там хорошо, но и здесь неплохо". Но внутри тела осталась память о золоте. Не воспоминание — потому что воспоминания хранятся в уме, а ум был чист. Это была память клеток. Память костей. Память крови. Каждая клетка теперь знала, что она — не просто клетка. Она золотой свет, который временно принял форму клетки. Лесли еще посидела несколько минут, пребывая в странном двойном состоянии: она была одновременно и телом, и бесконечным опознаванием. Как будто может жить в двух мирах сразу. Потом она пошевелила пальцами рук. Потом пальцами ног. Медленно, осторожно, сохраняя внутри это ощущение внутреннего пространства, безграничного, золотого, родного.
Комната была обычной комнатой. Диван — обычным диваном. За окном шумели машины, где-то лаяла собака, пахло пирожками из соседней квартиры. Но всё это было пронизано золотом. Невидимым, но ощутимым. Лесли знала, что теперь может вернуться сюда в любой момент. Не нужно закрывать глаза. Не нужно садиться в позу. Не нужно ждать особого настроения. Достаточно просто вспомнить — и золото уже здесь. Это стало ее живой, уникальной практикой.
Не той практикой, которую делают по расписанию. А той, которая делается сама, потому что ты уже не можешь иначе. Потому что золото стало твоей кожей. Твоим дыханием. Твоим пульсом.
На следующее утро, когда Лесли шла по улице, прохожие оборачивались. Не потому, что она светилась — внешне она была обычной женщиной в джинсах и свитере. Но что-то в ней изменилось. Что-то, что люди чувствуют, но не могут назвать. Она была здесь. И одновременно — везде.
И ее сказки становились всё более золотыми.
С каждой встречей с бесконечностью, которая теперь жила в каждой клетке ее обычного, человеческого, такого уютного тела.