Нёль

Мне не удалось найти Гиршан ни на одной карте Верхней Согдианы, хотя в архивах встречается косвенное упоминание о «мертвом городе у карнизов, где даже козы идут с оглядкой». Я узнал о нём из трёх свидетельств, каждое из которых по отдельности можно было бы счесть выдумкой, а вместе они образуют неприятную — и потому правдоподобную — систему: молчание безъязыкого паломника, исповедь старика, бывшего когда-то жрицей, и рассказ мальчика, носившего в кармане пальто камень с именем, не совпадающим ни с одним известным именем в их деревне.
Я пишу «имя», хотя точнее было бы сказать: след имени. Мне говорили, что имя меняется так же естественно, как меняется вода в закрытом сосуде: оно не исчезает, а лишь переходит в иной порядок.
В деревне Нир-Дерет (в старом языке — «место, где сбывается чужое») это знали все и потому говорили об этом спокойно. Там нашёлся ребёнок, которого обнаружили на насыпи пепла среди сломанных жертвенных лестниц; у него не было родителей, а на вопрос о происхождении он повторял одну и ту же фразу — будто заучил её не памятью, а каким-то внутренним слухом. Когда его спросили, как его зовут, он назвал имя, которое звучало слишком пусто для человеческого рта: Нёль. Позже он объяснил (или ему объяснили), что имя — вещь не постоянная и не личная; оно принадлежит тому, кто его выдерживает.
Нёль вырос, не став похожим ни на одного из тех, кто его приютил. Он был молчалив не из смирения, а по привычке: в Нир-Дерете молчание считали разновидностью точности. Однажды к нему пришёл человек, которого я в этих записях буду называть Посланником (не потому, что знаю его роль, а потому, что иначе он распадается на детали), и велел Нёлю подняться на скалу, закрученную в себя, словно улитка. На её внутреннем витке должна была открыться дверь; открывалась она не всегда, а только на восьмой день после возвращения из пустыни Наки.
Эта подробность — «на восьмой день» — повторяется слишком настойчиво, чтобы быть случайной. Я бы предположил, что речь идёт о каком-то календарном обете, если бы не другая, столь же назойливая цифра: двадцать два. Те, кто пытался перерисовать узор на двери, сходили с ума на двадцать второй день. Так говорили все трое, и каждый из них говорил это без драматизма, как говорят: «после жары приходит вечер».
Нёль пошёл, ничего не спрашивая. Дорога к скале вела по карнизам; и если верить паломнику (точнее, его жестам), там действительно есть участки, где животное умнее человека, потому что не считает себя обязанным пройти.
Дверь оказалась резной. По дереву шла сетчатая трещина; она выглядела как узор, но не повторялась ни в одном месте. Позже старик сказал мне странную фразу: «Если узор нельзя повторить, это не узор, а запрет».
Нёль вошёл.
Внутри было прохладно. Весь зал был разделён стенами, похожими на страницы; они двигались медленно, как жабры, и поначалу создавали впечатление, будто помещение переливается, как вода. Однако Нёль понял (и здесь я доверяю его описанию больше, чем любому моему толкованию): это не стены движутся, а книга дышит.
Он начал читать. И сразу обнаружил, что читать там нечего: не было ни строк, ни букв, ни даже следов письма. Зато были голоса. Один голос был похож на вскрик капель, падающих на кожный покров; другой — на шёпот ресниц, когда закрывают глаза умершему. (Мальчик, рассказывавший мне это, добавил, что в их деревне ресницы умерших иногда подстригают, чтобы не мешали сну; я не уверен, что это важно, но в подобных рассказах лишние детали часто оказываются ключевыми).
Книга разворачивалась с каждым шагом Нёля. Её нельзя было оставить — это повторяют все свидетели, и смысл этого запрета я понял поздно: оставление равнялось бы возвращению к прежней мере себя, а прежняя мера уже не была доступна. В какой-то момент Нёль стал понимать рассказы, которые не были рассказаны. Он видел людей, живших по семантике запахов; видел смерть, приходившую к ним в виде металлических цветов; видел деревья, принявшие облик врагов своих срубленных собратьев и объявившие этот облик «справедливостью».
Это могло быть сном, если бы дальше не началась та часть, где сон перестаёт быть внутренним.
На уровне сорок шестой «главы» (Нёль сам так это назвал, ибо иначе невозможно описать движение без меры) он соприкоснулся с фрагментом, озаглавленным «Легенда о Хаштане». Я не ручаюсь за точность заглавия: оно могло возникнуть при чтении, как подпись возникает на чужом письме, когда его читают вслух.
Хаштан был человеком, живущим наоборот: не словами вспять, а самой жизнью. Его шаги оказывались последствиями, поступки — неожиданностями, смерть — началом. Он «родился» прахом, затем растворился в воде, а позже стал заклинанием, произнесённым песком среди беззвёздных струй. В легенде утверждалось также, что однажды он собрал все свои поступки в кувшин, запечатал его печатью, которую ещё только собирался придумать, и закопал в землю. Через семь столетий на том месте выросла трещащая соль: её нельзя было положить на спину — она рассыпалась и попадала на язык, лишая человека способности говорить неправду.
Я подозреваю, что эта легенда — не украшение, а инструкция: не говорить неправду там значит не иметь возможности сказать о себе то, что тебя спасает.
Нёль подумал, что всё это уже было. И тогда книга услышала его мысль.
Сначала страницы перестали быть страницами. Затем вместо заголовков появились старики с гордой осанкой. Один сказал:
— Знание — не то, что ты узнаёшь. Знание — то, что от тебя уходит, оставляя вместо себя след.
Это звучит как афоризм, но в книге афоризмы — не мысли, а механизмы сосредоточения. Следом старик рассказал об Ибариусе.
Ибариус однажды выписал на песке всю свою память, каждую мелочь; и песок стал живым. Он вдыхал воспоминания — так же просто, как вдыхал воздух, — и через трое суток Ибариус начал забывать самого себя. Он забылся так глубоко, что будто бы прожил жизнь заново: у него появился второй голос; он снова прошёл по тем же улицам; дома вокруг выглядели новее — не потому, что их построили, а потому, что его память перестала узнавать старые трещины.
После этого Ибариус начал ошибаться насмерть, и это выражение надо понимать буквально: его ошибки отзывались реальным событием. Если он путал имя — человек исчезал. Если он хотел пить вино и тянулся к воде — река уходила вверх по течению, и город оставался без воды. На восьмой день его убили; но он продолжал жить не собой — несчастьем для того, кто его убил.
В землях Кели-Амур, говорили старики, ошибок не боятся. Их берегут, как семью. Старики выращивают их, как цитрусы: терпеливо, с солнечной кислинкой, которая не лечит, но удерживает от сладкого самообмана.
Книга стала дышать чаще. Не знаю, как иначе описать ощущение ускорения, которое не похоже на бег, но похоже на приближение. Она распахнулась и как будто воздвигла над Нёлем небо. Из его ушей пошла кровь; он не заметил, когда это началось, потому что чтение — если верить этой книге — забирает не внимание, а орган внимания. Кровь впиталась в корешок. (Деталь неприятная; зато она объясняет, почему «выйти» было невозможно: книга уже получила залог).
Нёль понял, что не может вернуться — не потому, что забыл выход, а потому, что теперь выходом был он сам.
Спустя годы, прожитые в книге (время там, вероятно, счётное, как страницы, но никто не знает меры), он увидел сына.
Мальчик играл с большим камнем.
Нёль узнал камень, а потом узнал мальчика. Это был он сам — ребёнком.
Тогда книга заговорила третьим голосом — языком глаз: невидимых, но смотрящих изнутри.
— Ты — ошибка. Ты принял неправильное решение.
И появился он — тот, кто сделал выбор. (Я не уточняю, кто именно «он», потому что всякий уточняющий жест здесь становится ложью: в подобных конструкциях уточнение всегда выдумывает лишнее лицо).
Смирение, сказала книга, — не добродетель, а стихия тех, кто увидел начало конца и понял: предел — не цепь, а переплёт. И здесь требуется выдержка.
В последний день книга замкнулась восьмиугольником и перестала выпускать воздух. Нёль стал необычайно лёгким — не как перо и не как пепел: он стал камнем, который носил в кармане. И книга выплюнула его обратно в мир.
Он очнулся в другой земле, в городе, где люди помнили сны тех, кто спал до них. У него не было ни прошлого, ни одежды, ни языка. Было только имя: в нём зияло «ё», как отверстие в глиняной чаше.
И камень.
На камне были те же знаки, что двигались в книге; но камень молчал так, будто молчание может обжигать. Нёль поднялся, вспомнив единственную ясную деталь, которую книга оставила ему вместо выхода:
Ошибок не бывает. Есть только неправильные входы в верные двери.
Он пошёл дальше. Следы от его ног походили на запятые; возможно, на знаки препинания из книг, которых ещё не читали. Впереди была деревня, где мальчики рождались с книгой в руках. Он знал: его читают.
И знал также — и это знание было хуже любого страха, потому что не нуждалось в доказательствах: скоро вернётся Хаштан. Или Нёль станет Хаштаном. Или окажется, что «ошибка» принадлежала не ему, а тому, кто читает.
А он сам — всего лишь переплёт.