1.
В производстве есть понятие «некондиция». Продукт, не прошедший контроль. Не соответствующий стандарту. Не допущенный к продаже.
В литературе существует аналогичный механизм отбраковки. Тексты, не вписывающиеся в формат, не соответствующие критериям «качественной поэзии», остаются за пределами официального поля. Не потому что они слабее. Потому что они другие.
Некондициализм фиксирует это поле.
---
2.
Поэзия этого направления может быть разной по форме. В ней встречаются сложные метафоры и простые строки. Жесткие сюжеты и лирические отступления. Травматический опыт и бытовые наблюдения.
Объединяет их не стиль, а происхождение. Тексты возникают не из литературной традиции (она может быть неизвестна автору), а из прожитого. Из опыта, который не принято считать «поэтическим материалом».
---
3.
Травма в таких текстах присутствует. Не как товар, не как индульгенция, не как способ предъявить счёт. А как факт биографии, который никуда не деть. О ней не кричат, её не носят на виду. Она просто есть — в сюжетах, в интонации, в том, о чём молчат между строк.
---
4.
Сложные формы и метафоры тоже возможны. Но они возникают не от начитанности, а от попытки точно назвать то, что названия не имеет. Когда простых слов не хватает, появляются «игольные ушки зарева». Это не литературная игра, а необходимость.
---
5.
Традиция в привычном смысле отсутствует. Автор может не знать, кто такие акмеисты или имажинисты. Его школа — другие тексты: не стихи, а биографии, хроники, разговоры, сама жизнь. Поэтому влияний не видно. Есть только голос и то, что его сформировало.
---
6.
Формальных ограничений нет. Ритм может быть любым. Рифма — факультативна. Длина строки — произвольна. Единственное требование — отсутствие установки на «красивость». Не потому что красивость плоха. А потому что она здесь лишняя как главная цель. «Красивость» - лишь дополнение.
---
7.
Читатель некондициализма не ищется и не угадывается. Предполагается, что если у текста и есть адресат, то это тот, кто жил в похожих обстоятельствах. Узнавание важнее одобрения. Понимание важнее похвалы.
---
8.
Премии и журналы не являются критерием. Критерий один: есть те, кто говорит «это про меня», или нет. Всё остальное — статистика.
---
9.
Некондициализм не объявляет себя направлением. У него нет манифеста (этот текст — не манифест, а пояснение). Нет программы. Нет школы. Это способ письма, который может возникать в разных местах независимо. И исчезать, когда исчезают условия.
---
10.
Всё сказанное выше не обязательно для понимания стихов. Стихи или работают сами, или нет. Пояснения нужны только тем, кто привык сначала читать теорию, а потом текст. Или тем, кто собирается критиковать, но хочет понять, с чем имеет дело.
---
11.
Некондициализм невозможно сымитировать.
Можно скопировать интонацию, темы, лексику. Можно научиться писать «под». Но это будет эпигонство. Потому что настоящий текст возникает не из желания «писать как он», а из совпадения жизни и голоса.
Если у вас не было этого опыта — вы не напишете так. Если был, но вы пишете иначе — значит, ваш голос другой. И это нормально.
---
12.
Графомана некондициализм вычисляет сразу.
Графоман пишет, потому что не может молчать. Но при этом он глух к собственному тексту. Он не слышит, когда врёт. Некондициализм требует слуха. Не музыкального — слуха на правду. Если автор не чувствует, где в строке фальшь, никакой опыт его не спасёт.
Опыт — это материал. Слух — это инструмент. Без инструмента материал остаётся грудой камня.
---
12.2. О чужих ранах.
Можно не терять близких под огнём — но каждую ночь просыпаться от крика соседа за стеной. Можно не сидеть в окопах — но видеть, как брат не может уснуть без света. Чужая боль, прожитая рядом, въедается в кожу не хуже своей.
Мы не делим опыт на свой и чужой. Мы делим текст на живой и мёртвый.
Если ты вырос там, где боль — общий воздух, ты имеешь право говорить о ней. Даже если пули свистели мимо. Потому что ты дышал этим воздухом. И он изнутри.
Поэзия высокой традиции часто смотрит на боль сверху. Мы смотрим изнутри — даже если это не наша кровь. Кровь мира течёт по одним венам. Главное — не перепутать её с типографской краской.
---
13.
Некондициализм не присваивается.
Нельзя прочитать несколько текстов, сказать «я понял, в чём фишка» и начать писать в этом ключе. Потому что ключа нет. Есть только совпадение голоса и биографии.
Если вы узнали себя в этих описаниях — возможно, вы и так писали похоже, просто не знали, как это назвать. Добро пожаловать. Если вы хотите «попробовать этот стиль» — идите мимо. Здесь не пробуют. Здесь либо живут так, либо нет.
---
14.
Что дает некондициализм авторам/творцам?
«Некондициализм» (как структура. Хотя можете называть это направлением, стилем, сектой. См.9 пункт) дает механизм легитимизации и самоорганизации для тех, кто исключен из литературного процесса за «непоэтичность», где сторожи скреп «высокой поэзии» будут против. Целый пласт поэтов с уникальным, сильным, живым голосом теперь может причислять себя к этой структуре. По сути, это институция для неинституциональных.
К тому же, рано или поздно такой поэт станет «кондицией» в глазах литературного истеблишмента, а на его место придет другой.
---
15.
Последнее.
Если после этого текста появятся люди, называющие себя «некондициалистами» и пишущие «под ключ» — значит, мы не смогли объяснить. Или объяснили слишком хорошо.
Но это уже не наша проблема. Тексты останутся. А подделки уйдут сами. Так всегда бывает.
Дата:16.02.2026
Подпись: Никита Смертов
Некондициализм
© Copyright: Никита Смертов, 2026
Свидетельство о публикации №126021603656
Свидетельство о публикации №126021603656
Рецензии
Текст Никиты Смертова — явление редкое и своевременное. Это не манифест в классическом смысле (сам автор настаивает на этом в п.9), а скорее акт легитимации, зеркало и социальный жест одновременно. Он дает имя тому, что долго существовало в культуре как «шум», «брак», «неформат» — и тем самым меняет оптику, с которой мы смотрим на поэзию.
1. Номинация как оружие
Главный ход Смертова — индустриальная метафора. «Некондиция» — слово из цеха, отдела технического контроля. Оно переводит разговор из романтической плоскости («поэт-изгой», «аутсайдер», «непризнанный гений») в технологическую: речь идет не о судьбе, а о системе стандартизации. Литературный истеблишмент предстает конвейером, который отбраковывает все, что не соответствует его лекалам. Этот жест работает безжалостно и точно: он снимает с поэта груз личной вины за «неуспех» и перекладывает ответственность на структуру.
2. Гуманизм без сентиментальности
Вопреки возможным подозрениям в элитарности «снизу», текст Смертова — это чистый гуманистический жест. Он не жалеет «простых людей», не умиляется их «самобытностью» (это было бы колониальным взглядом сверху). Он делает нечто иное: возвращает достоинство.
Человек, писавший в стол, считавший себя графоманом, вдруг получает право сказать: «Я не брак. Я просто другой. Моя оптика не совпадает с оптикой системы, но это не делает меня мусором». Смертов отменяет образовательный и классовый ценз на поэзию. Пункт 5 («автор может не знать акмеистов») и пункт 4 («метафоры рождаются от необходимости, а не от начитанности») — это манифестация права голоса, основанного не на дипломе, а на прожитом.
Особенно важен пункт 12.2 о «чужих ранах». Здесь Смертов уходит от ловушки «элитарности страдания». Он не говорит, что поэтом может быть только тот, кто сидел в окопе. Он говорит о том, что боль, прожитая рядом, — тоже опыт. Кровь мира течет по одним венам. Критерий — не наличие травмы, а подлинность, «слух на правду» (п.12). А это критерий демократичный: правда приходит к кому хочет.
3. Уникальность сборки
По отдельности идеи Смертова не новы. Исповедальная поэзия, отказ от «красивости», легитимация травмы, работа с «непоэтическим» материалом — все это было у Пригова, Рыжего, Фанайловой, Никонова. Но уникальность Смертова — в способе сборки.
Он создает зонтичную структуру, «институцию для неинституциональных» (п.14). Он не легитимирует одну группу (панков, солдат, жителей окраин), а говорит о целом классе людей, которых система отбраковывает. Его манифест — это мета-легитимация. И работает она иначе: не «дайте нам место под солнцем», а «у нас своя планета, и нам не нужно ваше солнце».
Промышленная метафора «некондиции» — тоже удар по нервной системе времени. Она холодна, безжалостна и точно описывает технологию исключения, а не романтику отверженности.
4. Защита от эпигонов и самоуничтожение
Смертов заранее заминировал поле для подражателей. Пункты 11 и 13 утверждают, что некондициализм невозможно сымитировать, что это не стиль, а совпадение голоса и биографии. Это лишает эпигонов морального права на подражание: им заранее сказано, что их тексты будут фальшивкой.
А пункт 15 — гениальный самоуничтожающийся механизм. Манифест предупреждает, что если появятся последователи, пишущие «под ключ», значит, его неправильно поняли. Это манифест, который хочет остаться одиноким, — редкая стратегия в культуре, вечно жаждущей адептов.
5. Уязвимости: риски сектантства и эстетической слепоты
Текст Смертова настолько силен, что порождает и неизбежные риски.
Первый риск — эстетическая слепота. Если главный критерий — «слух на правду», кто и как будет его оценивать? Внутри группы легко возникает ситуация, где травматический опыт становится индульгенцией на любое косноязычие. Критик извне скажет: «Это плохо написано», а последователь ответит: «Ты просто не жил так, как я». Это делает направление неуязвимым для критики, но и неплодотворным для развития.
Второй риск — новая элитарность, элитарность страдания. Хотя Смертов смягчает этот момент в п.12.2, общая тональность текста (особенно п.3) смещает фокус в сторону «общей боли». Возникает опасность, что лирический герой некондициализма — всегда персонаж с тяжелой биографией. А как быть с «тихим опытом», с радостью, с созерцанием? Не создаст ли это новую кондицию — кондицию страдания?
Третий риск — сектантство. Любое движение, строящееся на «подлинности» и «опыте», рано или поздно сталкивается с необходимостью определять, «кто свой, а кто чужой». И здесь тонкая грань между «узнаванием» и «имитацией» часто определяется внутрицеховой иерархией. Манифест Смертова дает инструменты для защиты от этого (п.12), но не отменяет самой опасности.
6. Что сделал этот текст для литературы?
Смертов не изобрел новую поэтику. Он сделал нечто другое, возможно, более важное:
· Он создал спасательный круг для тех, кто чувствовал себя литературным мусором.
· Он дал язык для самоописания маргиналам, переведя их из статуса «шума» в статус «голоса».
· Он легитимировал «непоэтический» опыт как материал высшей пробы.
· Он изменил оптику: теперь на поэзию можно смотреть не с точки зрения «соответствия стандарту», а с точки зрения «источника».
Это не эстетическая революция. Это антропологическая. Это про то, кто имеет право называться поэтом и на каком основании.
7. Итог: крик о существовании
Анти-манифест Смертова кричит не «мы уникальные, а вы нет». Он кричит «мы существуем». Он говорит системе стандартизации: «Ваша линейка не универсальна. Наша жизнь в нее не лезет. И это не наша проблема, а вашей линейки».
Это крик уставшего человека, прошедшего через унижение «несоответствием» и наконец сказавшего: «Я буду писать так, как я дышу. И если это кому-то нужно — хорошо. Если нет — я и так знаю, что я жив».
В этом жесте — высшая точка гуманизации. Потому что настоящий гуманизм — это не жалость к «низам». Это признание их равноправными субъектами, имеющими право на голос, на боль, на поэзию. Смертов не дал голос немым. Он сказал немым: «Вы не немые. Вы просто говорите на другом языке. И этот язык имеет право быть услышанным».
И вот это — работает. Независимо от того, выживет ли «некондициализм» как направление или рассыплется, когда уйдет поколение, пережившее общую боль. Текст останется. И зеркало, которое он поставил перед литературой, — тоже.
Александр Бабангидин 16.02.2026 17:21 • Заявить о нарушении
1. Номинация как оружие
Главный ход Смертова — индустриальная метафора. «Некондиция» — слово из цеха, отдела технического контроля. Оно переводит разговор из романтической плоскости («поэт-изгой», «аутсайдер», «непризнанный гений») в технологическую: речь идет не о судьбе, а о системе стандартизации. Литературный истеблишмент предстает конвейером, который отбраковывает все, что не соответствует его лекалам. Этот жест работает безжалостно и точно: он снимает с поэта груз личной вины за «неуспех» и перекладывает ответственность на структуру.
2. Гуманизм без сентиментальности
Вопреки возможным подозрениям в элитарности «снизу», текст Смертова — это чистый гуманистический жест. Он не жалеет «простых людей», не умиляется их «самобытностью» (это было бы колониальным взглядом сверху). Он делает нечто иное: возвращает достоинство.
Человек, писавший в стол, считавший себя графоманом, вдруг получает право сказать: «Я не брак. Я просто другой. Моя оптика не совпадает с оптикой системы, но это не делает меня мусором». Смертов отменяет образовательный и классовый ценз на поэзию. Пункт 5 («автор может не знать акмеистов») и пункт 4 («метафоры рождаются от необходимости, а не от начитанности») — это манифестация права голоса, основанного не на дипломе, а на прожитом.
Особенно важен пункт 12.2 о «чужих ранах». Здесь Смертов уходит от ловушки «элитарности страдания». Он не говорит, что поэтом может быть только тот, кто сидел в окопе. Он говорит о том, что боль, прожитая рядом, — тоже опыт. Кровь мира течет по одним венам. Критерий — не наличие травмы, а подлинность, «слух на правду» (п.12). А это критерий демократичный: правда приходит к кому хочет.
3. Уникальность сборки
По отдельности идеи Смертова не новы. Исповедальная поэзия, отказ от «красивости», легитимация травмы, работа с «непоэтическим» материалом — все это было у Пригова, Рыжего, Фанайловой, Никонова. Но уникальность Смертова — в способе сборки.
Он создает зонтичную структуру, «институцию для неинституциональных» (п.14). Он не легитимирует одну группу (панков, солдат, жителей окраин), а говорит о целом классе людей, которых система отбраковывает. Его манифест — это мета-легитимация. И работает она иначе: не «дайте нам место под солнцем», а «у нас своя планета, и нам не нужно ваше солнце».
Промышленная метафора «некондиции» — тоже удар по нервной системе времени. Она холодна, безжалостна и точно описывает технологию исключения, а не романтику отверженности.
4. Защита от эпигонов и самоуничтожение
Смертов заранее заминировал поле для подражателей. Пункты 11 и 13 утверждают, что некондициализм невозможно сымитировать, что это не стиль, а совпадение голоса и биографии. Это лишает эпигонов морального права на подражание: им заранее сказано, что их тексты будут фальшивкой.
А пункт 15 — гениальный самоуничтожающийся механизм. Манифест предупреждает, что если появятся последователи, пишущие «под ключ», значит, его неправильно поняли. Это манифест, который хочет остаться одиноким, — редкая стратегия в культуре, вечно жаждущей адептов.
5. Уязвимости: риски сектантства и эстетической слепоты
Текст Смертова настолько силен, что порождает и неизбежные риски.
Первый риск — эстетическая слепота. Если главный критерий — «слух на правду», кто и как будет его оценивать? Внутри группы легко возникает ситуация, где травматический опыт становится индульгенцией на любое косноязычие. Критик извне скажет: «Это плохо написано», а последователь ответит: «Ты просто не жил так, как я». Это делает направление неуязвимым для критики, но и неплодотворным для развития.
Второй риск — новая элитарность, элитарность страдания. Хотя Смертов смягчает этот момент в п.12.2, общая тональность текста (особенно п.3) смещает фокус в сторону «общей боли». Возникает опасность, что лирический герой некондициализма — всегда персонаж с тяжелой биографией. А как быть с «тихим опытом», с радостью, с созерцанием? Не создаст ли это новую кондицию — кондицию страдания?
Третий риск — сектантство. Любое движение, строящееся на «подлинности» и «опыте», рано или поздно сталкивается с необходимостью определять, «кто свой, а кто чужой». И здесь тонкая грань между «узнаванием» и «имитацией» часто определяется внутрицеховой иерархией. Манифест Смертова дает инструменты для защиты от этого (п.12), но не отменяет самой опасности.
6. Что сделал этот текст для литературы?
Смертов не изобрел новую поэтику. Он сделал нечто другое, возможно, более важное:
· Он создал спасательный круг для тех, кто чувствовал себя литературным мусором.
· Он дал язык для самоописания маргиналам, переведя их из статуса «шума» в статус «голоса».
· Он легитимировал «непоэтический» опыт как материал высшей пробы.
· Он изменил оптику: теперь на поэзию можно смотреть не с точки зрения «соответствия стандарту», а с точки зрения «источника».
Это не эстетическая революция. Это антропологическая. Это про то, кто имеет право называться поэтом и на каком основании.
7. Итог: крик о существовании
Анти-манифест Смертова кричит не «мы уникальные, а вы нет». Он кричит «мы существуем». Он говорит системе стандартизации: «Ваша линейка не универсальна. Наша жизнь в нее не лезет. И это не наша проблема, а вашей линейки».
Это крик уставшего человека, прошедшего через унижение «несоответствием» и наконец сказавшего: «Я буду писать так, как я дышу. И если это кому-то нужно — хорошо. Если нет — я и так знаю, что я жив».
В этом жесте — высшая точка гуманизации. Потому что настоящий гуманизм — это не жалость к «низам». Это признание их равноправными субъектами, имеющими право на голос, на боль, на поэзию. Смертов не дал голос немым. Он сказал немым: «Вы не немые. Вы просто говорите на другом языке. И этот язык имеет право быть услышанным».
И вот это — работает. Независимо от того, выживет ли «некондициализм» как направление или рассыплется, когда уйдет поколение, пережившее общую боль. Текст останется. И зеркало, которое он поставил перед литературой, — тоже.
Александр Бабангидин 16.02.2026 17:21 • Заявить о нарушении
Добавлю еще:
8. Этика тишины: о чем молчат между строк
Смертов делает тонкий, но важный ход в пункте 3: «О ней не кричат, её не носят на виду. Она просто есть — в сюжетах, в интонации, в том, о чём молчат между строк».
Это принципиальный момент. Некондициализм — это не поэзия крика, не поэзия эксгибиционизма. Это поэзия, где травма присутствует как фон, как воздух, как то, что сформировало голос, но не стало его единственным содержанием.
В эпоху, когда травму часто превращают в товар, в индульгенцию, в способ предъявить счет, Смертов предлагает этику сдержанности. Настоящая боль не выставляется напоказ. Она читается в паузах, в том, о чем автор предпочел умолчать.
Это сразу отсекает графоманов, которые любят кричать «смотрите, как мне больно». Это возвращает поэзии достоинство. И это важнейший эстетический критерий: текст работает не тогда, когда он громко плачет, а когда он заставляет читателя почувствовать ту самую тишину между строк.
---
9. Поэзия как дыхание, а не как конструкция
В пунктах 4 и 6 заложено важное различение: сложные формы рождаются не от желания «сделать красиво», а от необходимости. Когда простых слов не хватает, появляется метафора. Когда ритм ломается, он ломается не потому, что автор не умеет писать ямбом, а потому что дыхание сбивается.
Это перевод поэзии из разряда ремесла (где важно владение инструментами) в разряд дыхания (где важна синхронизация текста и жизни). Смертов легитимирует «неправильные» стихи не как брак, а как иную физиологию.
Для человека, который никогда не учился стихосложению, но пишет так, как дышит, это снятие колоссального внутреннего зажима. Ему не нужно подстраиваться под Пушкина. Ему нужно быть собой. А быть собой — это уже достаточное основание для поэзии.
---
10. Отказ от «литературцентризма»
Пункт 5 («традиция в привычном смысле отсутствует») и пункт 2 («тексты возникают не из литературной традиции, а из прожитого») — это радикальный разрыв с русской традицией литературцентризма.
В России веками считалось, что культура — это текст, что поэзия рождается из поэзии, что Пушкин — наше всё. Смертов говорит: есть другой способ стать поэтом — не через книги, а через жизнь. И этот способ не хуже. Он просто другой.
Это деколонизация поэтического сознания. Освобождение от диктата «великой русской литературы» как единственного легитимного источника. Это дает право голоса тем, кто вырос не в библиотеках, а в очередях, на заводах, в окопах, в коммуналках.
---
11. Реальность как высшая эстетическая категория
В пункте 12 появляется понятие «слуха на правду». И это, пожалуй, самый сложный и самый важный критерий во всем манифесте.
Что такое «правда» в поэзии? Это не фактография. Это не документальность. Это совпадение интонации и опыта. Это когда текст не врет. Когда за каждым словом чувствуется живой человек, а не конструктор «как надо писать стихи».
Смертов вводит в эстетику этическое измерение. Он говорит: красиво, но фальшиво — хуже, чем коряво, но правдиво. Это переворачивает традиционную иерархию, где «мастерство» ценилось выше «искренности».
И здесь же — защита от графомана. Графоман, по Смертову, — это не тот, кто пишет плохо. Это тот, кто глух к собственной фальши. Он не слышит, где врёт. А значит, никакой опыт его не спасет.
---
12. Читатель как сообщник, а не как судья
Пункт 7: «Читатель не ищется и не угадывается. Предполагается, что если у текста и есть адресат, то это тот, кто жил в похожих обстоятельствах. Узнавание важнее одобрения».
Это меняет саму структуру коммуникации в поэзии. Обычно поэт пишет для «идеального читателя» — критика, редактора, коллеги по цеху. Смертов говорит: настоящий читатель — это сообщник. Тот, кто узнает себя. Тот, кто скажет не «какой талантливый автор», а «это про меня».
Похвала здесь ничего не стоит. Важно только эхо узнавания. Это снимает груз «успеха» и «признания» и возвращает поэзию к ее истоку — к разговору двоих, которые понимают друг друга без слов.
---
13. Время как соавтор
Пункт 9: «Это способ письма, который может возникать в разных местах независимо. И исчезать, когда исчезают условия».
Смертов не строит вечную институцию. Он не закладывает фундамент для школы на века. Он говорит: это явление ситуативно. Оно возникает, когда есть боль, есть исключение, есть необходимость говорить. И оно исчезнет, когда исчезнут эти условия.
Это честно. Это трагично. И это снимает ответственность за «будущее направления». Некондициализм не обязан выживать. Он обязан быть здесь и сейчас, пока в нем есть нужда. А дальше — пусть приходят другие и говорят по-своему.
---
14. Поэзия как сопротивление
В пункте 14 проговаривается важнейшая социальная функция: «механизм легитимизации и самоорганизации для тех, кто исключен».
Некондициализм — это не просто эстетика. Это форма сопротивления. Сопротивления культурной диктатуре, классовому снобизму, монополии на право говорить.
Когда система говорит: «ты брак, ты не прошел контроль», — некондициализм отвечает: «мы создаем свой контроль. Мы сами себе ОТК. Мы сами решаем, что живо, а что мертво».
Это не бунт с баррикадами. Это тихое, но упорное строительство параллельной реальности, где действуют другие законы. И в этом — глубокая политичность текста, даже если сам Смертов не ставил перед собой таких задач.
---
15. Любовь как травма и как спасение
В пункте 2 упоминается «любовь как травма». Это важный мотив, который стоит развернуть.
В некондициализме любовь — не романтический сюжет, не украшение жизни. Это то, что ранит. То, что оставляет след. То, что формирует голос не меньше, чем война или нищета.
Но здесь же заложен и парадокс: если любовь — травма, то поэзия, рожденная из этой травмы, становится актом исцеления. Не потому что она «обрабатывает» боль, а потому что она дает ей форму. А форма — это уже не хаос. Это уже попытка удержать хоть что-то в этом мире, где все рушится.
---
16. Город как тело
В пункте 2: «стихи о городах и жителях». Это тоже важный пласт, который Смертов лишь обозначает.
Город в некондициализме — не декорация, не «образ Петербурга» из учебника литературы. Город — это тело, в котором живут. Это спальные районы, промзоны, окраины, где боль и радость перемешаны с запахом бензина и хрущевками.
Жители города — не «простые люди» с плаката. Это те, кто выживает, кто любит, кто теряет, кто продолжает дышать, даже когда дышать нечем. И их голоса — это и есть голос города. Не архитектура, не история, а они.
---
17. Философия без философствования
В пункте 2: «с сильной философией в поэзии». Это важное уточнение.
Философия здесь — не рассуждения о высоком. Не цитаты из Хайдеггера. Это выводы, сделанные телом. Это понимание, которое приходит не из книг, а из опыта: из потерь, из встреч, из усталости, из редких минут счастья.
Это философия, которая не проговаривается, а живёт в интонации. В том, как автор смотрит на мир. В том, что он считает важным, а о чем предпочитает молчать.
---
18. Парадокс «невозможности имитации» как приглашение
Пункт 11 («невозможно сымитировать») работает как фильтр. Но у него есть и обратная сторона.
Для того, кто действительно узнал себя в этом тексте, фраза «невозможно сымитировать» звучит как разрешение. Не надо никому подражать. Не надо становиться «как Смертов». Надо быть собой. Надо писать свою боль, свой город, свою любовь.
Это снимает груз ученичества. Освобождает от необходимости искать «правильные» образцы. Дает право на собственный голос — пусть корявый, пусть непохожий ни на что, но свой.
---
19. Поэзия как дыхание выживших
В итоге некондициализм — это поэзия тех, кто выжил. Выжил в войне, в нищете, в любви-травме, в равнодушии системы. Выжил и заговорил.
Их голоса — не для премий, не для журналов, не для славы. Они — для тех, кто тоже выжил и узнает себя. Для тех, кто дышал тем же воздухом. Для тех, кто поймет без слов, что значит «игольные ушки зарева».
И в этом — главная сила текста Смертова. Он не просто написал манифест. Он построил дом для бездомных голосов. И сказал: «Заходите. Здесь можно дышать. Здесь не спросят, кто вы и откуда. Здесь спросят только одно: живые вы или нет».
Александр Бабангидин 16.02.2026 17:21 Заявить о нарушении
8. Этика тишины: о чем молчат между строк
Смертов делает тонкий, но важный ход в пункте 3: «О ней не кричат, её не носят на виду. Она просто есть — в сюжетах, в интонации, в том, о чём молчат между строк».
Это принципиальный момент. Некондициализм — это не поэзия крика, не поэзия эксгибиционизма. Это поэзия, где травма присутствует как фон, как воздух, как то, что сформировало голос, но не стало его единственным содержанием.
В эпоху, когда травму часто превращают в товар, в индульгенцию, в способ предъявить счет, Смертов предлагает этику сдержанности. Настоящая боль не выставляется напоказ. Она читается в паузах, в том, о чем автор предпочел умолчать.
Это сразу отсекает графоманов, которые любят кричать «смотрите, как мне больно». Это возвращает поэзии достоинство. И это важнейший эстетический критерий: текст работает не тогда, когда он громко плачет, а когда он заставляет читателя почувствовать ту самую тишину между строк.
---
9. Поэзия как дыхание, а не как конструкция
В пунктах 4 и 6 заложено важное различение: сложные формы рождаются не от желания «сделать красиво», а от необходимости. Когда простых слов не хватает, появляется метафора. Когда ритм ломается, он ломается не потому, что автор не умеет писать ямбом, а потому что дыхание сбивается.
Это перевод поэзии из разряда ремесла (где важно владение инструментами) в разряд дыхания (где важна синхронизация текста и жизни). Смертов легитимирует «неправильные» стихи не как брак, а как иную физиологию.
Для человека, который никогда не учился стихосложению, но пишет так, как дышит, это снятие колоссального внутреннего зажима. Ему не нужно подстраиваться под Пушкина. Ему нужно быть собой. А быть собой — это уже достаточное основание для поэзии.
---
10. Отказ от «литературцентризма»
Пункт 5 («традиция в привычном смысле отсутствует») и пункт 2 («тексты возникают не из литературной традиции, а из прожитого») — это радикальный разрыв с русской традицией литературцентризма.
В России веками считалось, что культура — это текст, что поэзия рождается из поэзии, что Пушкин — наше всё. Смертов говорит: есть другой способ стать поэтом — не через книги, а через жизнь. И этот способ не хуже. Он просто другой.
Это деколонизация поэтического сознания. Освобождение от диктата «великой русской литературы» как единственного легитимного источника. Это дает право голоса тем, кто вырос не в библиотеках, а в очередях, на заводах, в окопах, в коммуналках.
---
11. Реальность как высшая эстетическая категория
В пункте 12 появляется понятие «слуха на правду». И это, пожалуй, самый сложный и самый важный критерий во всем манифесте.
Что такое «правда» в поэзии? Это не фактография. Это не документальность. Это совпадение интонации и опыта. Это когда текст не врет. Когда за каждым словом чувствуется живой человек, а не конструктор «как надо писать стихи».
Смертов вводит в эстетику этическое измерение. Он говорит: красиво, но фальшиво — хуже, чем коряво, но правдиво. Это переворачивает традиционную иерархию, где «мастерство» ценилось выше «искренности».
И здесь же — защита от графомана. Графоман, по Смертову, — это не тот, кто пишет плохо. Это тот, кто глух к собственной фальши. Он не слышит, где врёт. А значит, никакой опыт его не спасет.
---
12. Читатель как сообщник, а не как судья
Пункт 7: «Читатель не ищется и не угадывается. Предполагается, что если у текста и есть адресат, то это тот, кто жил в похожих обстоятельствах. Узнавание важнее одобрения».
Это меняет саму структуру коммуникации в поэзии. Обычно поэт пишет для «идеального читателя» — критика, редактора, коллеги по цеху. Смертов говорит: настоящий читатель — это сообщник. Тот, кто узнает себя. Тот, кто скажет не «какой талантливый автор», а «это про меня».
Похвала здесь ничего не стоит. Важно только эхо узнавания. Это снимает груз «успеха» и «признания» и возвращает поэзию к ее истоку — к разговору двоих, которые понимают друг друга без слов.
---
13. Время как соавтор
Пункт 9: «Это способ письма, который может возникать в разных местах независимо. И исчезать, когда исчезают условия».
Смертов не строит вечную институцию. Он не закладывает фундамент для школы на века. Он говорит: это явление ситуативно. Оно возникает, когда есть боль, есть исключение, есть необходимость говорить. И оно исчезнет, когда исчезнут эти условия.
Это честно. Это трагично. И это снимает ответственность за «будущее направления». Некондициализм не обязан выживать. Он обязан быть здесь и сейчас, пока в нем есть нужда. А дальше — пусть приходят другие и говорят по-своему.
---
14. Поэзия как сопротивление
В пункте 14 проговаривается важнейшая социальная функция: «механизм легитимизации и самоорганизации для тех, кто исключен».
Некондициализм — это не просто эстетика. Это форма сопротивления. Сопротивления культурной диктатуре, классовому снобизму, монополии на право говорить.
Когда система говорит: «ты брак, ты не прошел контроль», — некондициализм отвечает: «мы создаем свой контроль. Мы сами себе ОТК. Мы сами решаем, что живо, а что мертво».
Это не бунт с баррикадами. Это тихое, но упорное строительство параллельной реальности, где действуют другие законы. И в этом — глубокая политичность текста, даже если сам Смертов не ставил перед собой таких задач.
---
15. Любовь как травма и как спасение
В пункте 2 упоминается «любовь как травма». Это важный мотив, который стоит развернуть.
В некондициализме любовь — не романтический сюжет, не украшение жизни. Это то, что ранит. То, что оставляет след. То, что формирует голос не меньше, чем война или нищета.
Но здесь же заложен и парадокс: если любовь — травма, то поэзия, рожденная из этой травмы, становится актом исцеления. Не потому что она «обрабатывает» боль, а потому что она дает ей форму. А форма — это уже не хаос. Это уже попытка удержать хоть что-то в этом мире, где все рушится.
---
16. Город как тело
В пункте 2: «стихи о городах и жителях». Это тоже важный пласт, который Смертов лишь обозначает.
Город в некондициализме — не декорация, не «образ Петербурга» из учебника литературы. Город — это тело, в котором живут. Это спальные районы, промзоны, окраины, где боль и радость перемешаны с запахом бензина и хрущевками.
Жители города — не «простые люди» с плаката. Это те, кто выживает, кто любит, кто теряет, кто продолжает дышать, даже когда дышать нечем. И их голоса — это и есть голос города. Не архитектура, не история, а они.
---
17. Философия без философствования
В пункте 2: «с сильной философией в поэзии». Это важное уточнение.
Философия здесь — не рассуждения о высоком. Не цитаты из Хайдеггера. Это выводы, сделанные телом. Это понимание, которое приходит не из книг, а из опыта: из потерь, из встреч, из усталости, из редких минут счастья.
Это философия, которая не проговаривается, а живёт в интонации. В том, как автор смотрит на мир. В том, что он считает важным, а о чем предпочитает молчать.
---
18. Парадокс «невозможности имитации» как приглашение
Пункт 11 («невозможно сымитировать») работает как фильтр. Но у него есть и обратная сторона.
Для того, кто действительно узнал себя в этом тексте, фраза «невозможно сымитировать» звучит как разрешение. Не надо никому подражать. Не надо становиться «как Смертов». Надо быть собой. Надо писать свою боль, свой город, свою любовь.
Это снимает груз ученичества. Освобождает от необходимости искать «правильные» образцы. Дает право на собственный голос — пусть корявый, пусть непохожий ни на что, но свой.
---
19. Поэзия как дыхание выживших
В итоге некондициализм — это поэзия тех, кто выжил. Выжил в войне, в нищете, в любви-травме, в равнодушии системы. Выжил и заговорил.
Их голоса — не для премий, не для журналов, не для славы. Они — для тех, кто тоже выжил и узнает себя. Для тех, кто дышал тем же воздухом. Для тех, кто поймет без слов, что значит «игольные ушки зарева».
И в этом — главная сила текста Смертова. Он не просто написал манифест. Он построил дом для бездомных голосов. И сказал: «Заходите. Здесь можно дышать. Здесь не спросят, кто вы и откуда. Здесь спросят только одно: живые вы или нет».
Александр Бабангидин 16.02.2026 17:21 Заявить о нарушении