Божественная Комедия Данте Чистилище Песнь 2

 
Склонилось солнце, завершая день,
Покинув высь священную Сиона,
На мир легла ночная, злая тень,
Скрывая свет небесного закона.
Из вод Гангеса ночь взошла с Весами,
Чтоб их потом из дряхлых рук ронять,
Аврора, постаревшая с часами,
Свой цвет на алый начала менять.
Мы замерли у кромки синих вод,
Как те, кто путь утратил в мире бренном,
Кто телом здесь, а мыслью — у ворот,
В краю далёком, вечном и нетленном.
Вдруг, словно Марс, багровый и живой,
Сквозь плотный пар, над морем на рассвете,
Явился свет над бездной роковой,
Прекрасней всех огней на этом свете.
Ни птица, ни стрела не поспешит
За скоростью божественного чуда,
О, пусть он снова душу озарит,
Сияя мне неведомо откуда!
Я на мгновенье взгляд отвёл к вождю,
Спросить желая о природе света,
И вновь на это чудо я гляжу:
Он стал мощней и ярче, чем комета.
Вдали белел таинственный покров,
Спадая вниз лучом живого света.
Среди безмолвных, призрачных миров
Я ждал от мудрого вождя ответа.
Но вдруг тот блеск обрёл размах крыла,
И дрогнул воздух от святого взмаха.
Душа моя, что в страхе замерла,
Освободилась от земного праха.
«Колени преклони! — воскликнул он, —
Сложи ладони на груди смиренно!
Здесь Ангел Божий, властелин времен,
Явился нам из вечности мгновенно».
Ему не нужно смертных кораблей,
Ни вёсел тяжких, ни людских усилий.
Он мчится вдаль быстрее и светлей,
На взмахе мощных и нетленных крылий.
Смотри, как он вознёс их к небесам,
Как воздух рассекает оперенье!
Не верю я своим земным глазам,
Взирая на чудесное явленье.
Он ближе стал — и свет невыносим,
Сиянье жжёт, как солнце в полдень ясный.
Я взор понурил, ослеплённый им,
Пред этой силой, чистой и прекрасной.
Стрелой летела лёгкая ладья,
Едва касаясь глади вод зеркальной.
В ней кормчий, тайну вечности храня,
Вёз души к цели, скрытой и сакральной.
Сиял его божественный анфас,
А сотня душ внутри псалмы твердила.
Про то, как Бог народ от рабства спас,
Их песня над пучиною парила.
Знаменьем крестным всех благословив,
Исчез вожатый, словно сновиденье.
Сонм душ, на сушу ноги опустив,
Взирал вокруг в немом недоуменье.
Им незнаком был этот дикий край,
Где Козерог с небес сбегал пугливо.
Где Солнце, открывая горный рай,
Стреляло светом ярко и красиво.
Заметив нас, толпа пошла вперёд,
С надеждой робкой в голосе спросила:
«Где тот подъём, что к небесам ведёт?
В какой тропе таится эта сила?»
Мы указали путь на склоны гор,
Где каждый шаг — к спасению дорога.
И устремился ввысь их жадный взор,
Туда, где ждёт прощение от Бога.
Нам путь неведом, мы блуждаем сами,
Как вы, мы гости в этой стороне.
Пришли сюда суровыми путями,
Где каждый шаг рождался в тишине.
Тропа была столь лютой и жестокой,
Что этот склон — забава и пустяк.
Но вдруг толпа, стоящая далёко,
Узрела жизни трепетный маяк.
Моё дыханье выдало живого,
И сонм теней от смуты побледнел.
Забыв покой у берега крутого,
Народ духовный на меня смотрел.
Как жаждут весть услышать от гонца,
Толкаясь в давке, позабыв приличья,
Не отводили глаз с цветущего лица,
Смотрели на земное безразличье.
Одна душа ко мне припала нежно,
Хотела крепко, искренне обнять.
И я в ответ, с надеждой безмятежной,
Пытался друга старого принять.
Но тщетен труд! О, призрачные грезы!
Три раза руки я свои смыкал,
Но лишь туман, да неземные слёзы,
В пустых объятьях грустно обнимал.
Мой лик от дива, видно, побледнел,
Когда та тень с улыбкой отступила.
Я вслед за ней погнаться захотел,
Но тень меня спокойно укорила.
«Спокойней будь!» — мне голос прозвучал,
И я узнал черты родного друга.
Молить о разговоре сразу стал,
Чтоб не спешил он уходить из круга.
И дух в ответ: «Как я тебя любил,
Живя в телесном, бренном одеянье,
Так и сейчас, лишившись прежних сил,
Храню к тебе святое обожанье».
«Казелла мой! Чтоб вновь достичь высот,
Где жизнь моя течёт в земном пределе,
Иду на круть, сквозь тяжесть всех невзгод.
Но где же ты блуждал на самом деле?»
А он сказал: «На всё Господня власть!
Тот, кто берет в ладью свою спасённых,
Не дал мне сразу в этот край попасть,
Средь волн морских и бездн неугомонных.
Уж третий месяц он берет в свой чёлн
Всех тех, кто с миром к берегу прибудет.
И я, устав от бесконечных волн,
Теперь спасён, и Бог меня не судит».
Я встал у вод, где Тибр впадает в море,
Где соль морская с пресною слилась.
Забыв на миг о тягостном укоре,
Душа моя надеждой занялась.
Там челн возник, парящий над волнами,
И благостно я принят был в него.
Меж теми, кто не скрыт за берегами,
Где Ахерон вершит своё родство.
В том месте собираются лишь души,
Что не падут в безмолвный мрачный ад.
Я молвил тихо, тишину нарушив,
Встречая друга, как сто лет назад:
«О, если дар твой не отнят судьбою,
Искусство петь любовь и сладкий свет,
Утешь меня, измученного мглою,
Ведь сил идти вперед почти уж нет.
Мой дух устал, одетый в плоть живую,
Тяжел мой путь, и ноша нелегка.
Спой мне, как встарь, про радость неземную,
Пусть дрогнет сердце, как дрожит река».
«Любовь, что в мыслях говорит со мною...» —
Запел он так, что мир застыл вокруг.
И сладость звуков, полная покоя,
Вновь исцелила мой тяжелый дух.
Мой мудрый вождь и призрачное племя
Внимали песне, замерев в тиши.
Казалось, спало всех тревог и бремя,
Остался только чистый свет души.
Стояли мы, пленённые напевом,
Забыв о долге, времени и зле.
Но старец честный, вспыхнув правым гневом,
Нас пробудил на сумрачной земле.
«Зачем вы здесь застыли истуканом?
— Его слова гремели, как набат.—
Покрыты вы бездействия туманом,
Вам нет пути ни в рай, ни в скорбный ад!
Бегите к кручам! Сбейте корку грязи,
Что не даёт узреть священный Лик!
Порвите с ленью пагубные связи,
Пока ваш дух в беспечности не сник».
Как голуби, что мирно корм клевали,
Вдруг встрепенулись, чуя хищный взор,
И в тот же миг добычу побросали,
Взмывая ввысь, на сказочный простор.
Так этот люд, оставив песнопенье,
Помчался прочь, спасением гоним.
Сильней всего — забота о спасенье,
И страх, что стал вожатым нам одним.
Мы вслед за ними двинулись поспешно,
Туда, где горы режут облака.
Оставив всё, что суетно и грешно,
Пока тверда и яростна рука.