Та, что смеялась с эшафота

Стучали глухо сапоги по свежим доскам,
Палач потел, лицо скрывая под повязкой.
Священник мял в руках печать с остывшим воском,
А смерть казалась лишь жестокой старой сказкой.
Смотрел зевака, рот открыв: «Гляди, колдунья!»
А в небе тучи собирались в черный во;рот.
Она спала спокойным сном еще накануне,
А нынче крови жаждал весь проклятый город.


Занес топор угрюмый кат над белой шеей,
Ждал крика боли, ждал мольбы и слез потока.
Но вдруг над площадью, над страхом и над тенью,
Раздался звук, что ранил уши так жестоко!

Припев
Она смеялась с эшафота!
Безумным, звонким, диким смехом!
И поперхнулся кровью кто-то,
И разнеслось по трущобам эхо!
«Руби, дурак!» — кричала ведьма,
«Я буду ждать тебя в аду!»
И плавилась на солнце медь,
Скликая на толпу беду!


От хохота собаки с визгом разбежались,
Судья попятился, споткнувшись о ступени.
В глазах девчонки бесы черные смеялись,
И стражники в ужасе падали на колени.
«Ты пил вино мое вчера, в трактире, помнишь?
Сам яд просил для молодого короля!»
Палач застыл, в груди почуяв злую полночь,
Ушла из-под его больших сапог земля.


Гром разорвал небесный свод напополам,
Упал топор, пробив помост до основанья.
Смеялась та, что неподвластна кандалам,
Прервав нелепое и жалкое собранье!

Припев
Она смеялась с эшафота!
Безумным, звонким, диким смехом!
И поперхнулся кровью кто-то,
И разнеслось по трущобам эхо!
«Руби, дурак!» — кричала ведьма,
«Я буду ждать тебя в аду!»
И плавилась на солнце медь,
Скликая на толпу беду!