Стая. 6 Море мяса

Лето в тот год стояло щедрое.
Лес родил ягоду, олени нагуляли жир на сочных травах высокогорных плато, и даже старые волки, помнившие Великий Голод, довольно щурились на солнце, грея седые бока. Лес давал ровно столько, сколько нужно. Закон равновесия работал без сбоев, как сердце здорового зверя.
Дичь распределялась по негласному уговору: зимой оленьи стада уходили вниз, на территорию соседней стаи, и волки Железной Челюсти не смели ступить туда ни лапой. Высоко в горах оставались туры, но их трудно было достать. Летом олени поднимались вверх, в исконные владения, и тогда соседи держались у кромки леса, облизываясь на сытые спины, но не переходя границу.
Так было всегда. Так должно было быть.
Яркой Искре снова доверили охоту.
Железная Челюсть колебался. После случая с туром и обрывом, после той странной истории с медведем, которого никто, кроме Искры, не видел, вожак чувствовал под ложечкой неприятный холодок.
Но стая ждала. Стая всё ещё верила.
«Сын героя, кровь Серого Пламени, просто молод ещё, просто горяч, образуется», — шептались старухи.
И вожак, уставший от вечной войны с самим собой, махнул хвостом: иди.
Искра повёл десять охотников.
Он шёл впереди, широко ставя лапы, раздувая ноздри. Воздух пах летом, свободой и мясом.
Они вышли к Лебяжьей гряде на рассвете.
То, что открылось их взгляду, заставило даже бывалых охотников прижать уши от восхищения. Внизу, в широкой седловине между сопками, паслось стадо. Нет — не стадо. Море. Сотни оленей, а может и больше, колыхалась буро-рыжей волной. Рога, как сухой кустарник, шевелились над спинами, и земля глухо гудела от перестука копыт.
— Лес послал нам праздник, — выдохнул старый охотник по имени Крутой Берег. — Если взять с умом, до осени не узнаем голода.
Искра молчал. Он смотрел на это море мяса, и зрачки его расширились, затопив радужку чернотой.
Он не слышал наставлений Крутого Берега о том, как надо охотиться на большое стадо. Как заходить с подветренной стороны. Как гнать оленей не прямо, а по кругу, широкому, щадящему, чтобы старые и больные начинали отставать, и тогда можно взять двоих-троих — ровно столько, сколько унесёт стая, сколько можно съесть без остатка, не оскорбляя лесной дух.
— Понимаешь, — чертил когтем на земле Крутой Берег, — стадо большое — оно само себе враг. В тесноте слабый всегда окажется с краю. Нам только подтолкнуть — остальное лес сделает. Главное — не переборщить.
Искра кивал.
Но видел он не круг, не отставших стариков, не мудрый расчёт.
Он видел всё стадо. Целиком. «Моё», — завыло что-то в груди. «Всё моё. Никому не отдам».
— Я поведу, — сказал он не голосом, а рыком. — Делайте, как я скажу.
Охотники переглянулись.
Но приказ есть приказ.
Искра повёл их не в обход, а прямо в лоб.
Он ударил в центр стада, как кремень по кресалу. Олени шарахнулись, но не врассыпную — их было слишком много, они давили друг друга, слепли от ужаса, и стадо, вместо того чтобы распасться на ручейки, сжалось в один безумный ком.
— Гони! Гони к обрыву! — орал Искра, захлёбываясь слюной.
Охотники пытались перестроиться на бегу, но Искра ломал любой строй. Он не выбирал жертву, он гнал всех. Ему нужно было всё.
Олени бежали. Сначала просто быстро, потом панически, потом — обезумев. Передние уже не видели дороги, задние напирали, и стадо превратилось в лавину, которую может остановить только смерть.
Обрыв возник внезапно.
Передние олени почуяли пустоту, попытались развернуться, но было поздно. Вся эта масса, разогнанная волчьим азартом и собственной теснотой, рухнула в овраг.
Земля дрогнула.
Грохот падающих тел длился долго, очень долго. А потом наступила тишина, в которой слышно было только, как далеко внизу, в камнях, плещется горная речка, принимая в своё холодное лоно сотни ещё тёплых, ещё живых туш.
Искра стоял на краю. Грудь его тяжело вздымалась, на губах выступила пена.
Он смотрел вниз и не верил своим глазам.
Внизу лежало мясо. Столько мяса, сколько не видела ни одна стая. Овраг был завален тушами, как кладовая перед концом света.
Но река уже подхватывала лёгкие тела, крутила их в водоворотах, уносила вниз по течению, туда, где кончалась их земля. А те, что остались на камнях, лежали вповалку — недосягаемые, недоступные, насмешливые в своём изобильном избытке.
— Спускайтесь, — прохрипел Искра. — Тащите.
Охотники спустились. Вытащили одного оленя. Потом ещё одного. Третья туша сорвалась с мокрого камня и ушла в реку. Четвёртую не смогли поднять — она застряла в расщелине, и пока возились, стемнело.
Они вернулись в стаю с двумя оленями.
Искра шёл молча. Шерсть его, недавно лоснящаяся от жира, теперь свалялась грязными космами. Он не смотрел на охотников. Охотники не смотрели на него.

Железная Челюсть вышел встречать добычу.
Увидел две туши. Увидел лица вернувшихся — не лица, а тени. Увидел Искру, который стоял, вжав голову в плечи, и ждал чего-то.
— Где остальные? — спросил вожак тихо, хотя уже знал ответ.
Крутой Берег выступил вперёд. Старый волк долго молчал, переминаясь с лапы на лапу. Потом сказал, глядя в землю:
— Мы взяли двух. Больше не могли.
Он не сказал про тысячу. Не сказал про реку, уносящую мясо. Не сказал про Искру. Ничего не сказал.
Вожак перевёл взгляд на Искру.
Тот не поднимал глаз.
— Хорошо, — выдохнул Железная Челюсть, и это слово обожгло ему горло. — Два — тоже добыча. Идите есть.
Стая разошлась.
У костров зашептались — но тихо, очень тихо, чтобы не разбудить правду, которую все уже знали, но никто не решался назвать по имени.
Железная Челюсть ушёл в своё логово и долго лежал, глядя на луну.
Он вспомнил Великий Голод. Вспомнил Серое Пламя, который увёл стаю от пожара.
Сын взял всё. И лес захлопнул дверь.
— Я больше не пошлю его на охоту, — прошептал вожак в темноту. — Никогда. Иначе мы все подохнем.
Где-то далеко, на краю леса, сидел Мудрое Слово. Его старая морда была повёрнута в сторону оврага. Он слышал, как река уносит туши одна за другой, как лес вздыхает, залечивая рану, нанесённую глупцом.
— Ты видел, — прошелестел ветер.
— Я видел, — ответил старый волк. — И не я один. Лес тоже видел.
— И что он скажет?
Мудрое Слово долго молчал.
— Он ничего не скажет. Он просто возьмёт своё. Когда придёт время.
Вожак отстранил Искру от всех работ — не в наказание, а чтобы он не испортил всё.
И вот начали поговаривать:
— Может, стереть нам памятник его отцу? А то он нас всех погубит. Пока там на скале его отца памятник, мы ему будем всегда доверять, даже если он не достоин ни капли доверия.
Пока это были тихие голоса, но они прозвучали.
Стая, ослеплённая прошлым, была безразлична. Каждый думал о своём куске, о своей шкуре, стараясь не замечать растущей язвы.
«Не наше дело», «отец был великим», «само рассосётся». Они не замечали, что своим молчаливым согласием предают и память героя, и будущее своих щенков.