Озаричи. Девять дней ада

–  Мамочка, мама, мне холодно, страшно.
Немцы. Дорога. Овчарки. Конвой.
За руку Женька-братишка, он старший,
Держит своею замёрзшей рукой.

Наша сестрёнка, и та уж притихла,
Ей от рожденья лишь несколько дней.
Мама, собрав свои слабые силы,
Крепче прижала озябших детей:

–  Тише, пожалуйста, тише, родные,
Надо идти – вся деревня идёт.
Люди уставшие, полуживые,
Отдых в запрете: конвойный – убьёт.

Сорок четвёртый. Полесье. Дорога.
Март леденящий и люди в пути:
Гонит фашист от родного порога
Женщин, детей – всех, кто может идти.

Кто был слабее, иль стар, или болен,
Те уж расстреляны и сожжены.
Каждый здесь шаг у врага под контролем,
Жизнь для  врага не имеет цены.

Мама, споткнувшись, упала на землю,
Быстро успев лишь детишек подмять.
Вражий конвой, автоматом, не целясь,
Тут же хотел их семью расстрелять.

Верочка, быстро поправив рубашку,
Выползла, вдруг, улыбнувшись  ему.
Видно, понравилась яркая пряжка:
Он улыбнулся деянью сему.

И, опустив автомат, торжествуя,
Фриц из кармана гармошку достал.
Старую (видимо – память!), губную.
Трогать ни мать, ни малышку не стал.

Так, улыбаясь, пошёл восвояси,
Что-то своё, вспоминая подчас.
С музыкой чуждой и своеобразной,
Шёл в неизвестность народ наш, молясь.

Вечер. Пригнали к раскрытым воротам:
Вышки. Колючий барьер. Пустота.
А впереди – лишь под снегом болото:
Согнан народ для живого щита.

Вражий план жуток. Жесток и продуман:
Коль уж позиции с лета сдают,
От населения, тихо, без шума,
Нужно избавиться – сами помрут.

Люди – везде, кто на кочках болотных,
Кто – под деревьями, кто – подо мхом.
Тиф, надвигаясь, кружит самолётом,
С чёрным, стремящимся вниз, веществом.

Пить можно только из грязных прогалин.
Там – нечистоты и трупов уж тьма.
И на промёрзшей земле засыпая,
Тяжко мечтали о жаре костра.

– Мамочка, мама, так хочется кушать.
Холодно очень. И хочется пить.
И накрывает чудовищный ужас,
Призванный злобно людей изводить.

Бросили хлеб, как собакам, однажды,
Горький эрзац, из опилок сырых.
Чёрный, отравленный, всех взбудоражив,
Мало кого, оставляя в живых.

– Тише, не плачьте, родимые, тише.
Чуточку нужно ещё потерпеть.
Вот, из болота черпнём тёмной жижи...
Снег уже съеден... Да, где ж нам успеть...

Чтобы согреться – сходились у сосен,
Плотно прижавшись под небом ночным,
Минус пятнадцать. Мороз смертоносен
Раненым, маленьким, старым, больным.

Крайне тревожно, но всё же светает,
Страшное зрелище тихо открыв:
Холмики с трупами снег засыпает
Без церемоний, обрядов, могил.

Женщина мёртвая, полураздета,
С деревом, будто навеки слилась.
А на груди – ждущий солнца и света,
Мёртвый младенец. Жестокость и грязь.

Трупы везде: под деревьями, в ямах,
Будто скосили нещадной косой.
– Что ж еле дышишь ты, мамочка, мама,
Чёрные щёки. Под чёрной сосной.

Женька просил, задыхаясь, у немца,
Ложку тушёнки оставить на дне.
Мелко дрожа своим худеньким тельцем:
–  Мне бы для мамы, для мамы... Не мне!

Бросил в мальчишку сверкнувшую банку.
– Лопнуть тебе, даже вылизал, гад!
Вывернул душу б свою наизнанку –
Только бы маме в грязи не лежать.

В месте чудовищном – мысли невольны:
Завидно тем, кто навеки затих.
Им уж не холодно, им уж не больно,
Есть им не надо, не мучает тиф.

Здесь повезёт выжить очень немногим,
В лагере смерти, где царствует ад.
Лица опухшие, руки и ноги,
И матерей – обезумевший взгляд.

Что же сегодня такое творится?
Вновь – злодеяния гнусных зверей:
Бьют всех прикладами, чёртовы фрицы.
Мёртвый, живой – вся земля шевелится,
Все вперемешку... За жизнь зацепиться б...
С каждым мгновеньем страшней и страшней.

–  Мамочка, мама, зачем же забрали
Нашу сестрёнку, она ведь жива!
Сбросили в ров, где живые стонали.
... Мать без сознания. Тиф. Тишина.

Бросился дед в эту кучу людскую,
Олю достав, так её нарекли.
Тихую. Жалкую. И – неживую:
Слёзы по грязным щекам потекли.

Дети есть дети, в кружок собирались,
Кто-то на шухере, им не впервой.
Тихо просили, вокруг озираясь:
 – Люда, про Родину песню нам спой!

Песни о Родине пели в «Артеке»,
Помнила Люда простые слова.
Пела тихонько страдающим детям.
Пела, пока их фашист не застал.

Вырвал из круга он девочку резко,
Крик «Партизанин» пронзил весь окрест.
И на груди, раскалённой железкой,
Выжгли звезду – беспощадный свой жест.

Ночью гремело, вокруг громыхало,
Слышен снарядов был яростный звук.
Узникам утро тотчас подсказало –
Стали  ворота открытыми вдруг.

Нет больше немцев на вышках охранных.
Смута. Сомнение. Радость и страх.
Двое, в халатах заснеженных, странных.
–  Наши? Чужие? Всего в двух шагах!

Но заминирован лагеря выход.
Узникам нужно чуть-чуть подождать...
Спешка. Толкания. Неразбериха.
Взрывы. Ранения. Смерти опять.

Ищет племянницу тётка Ходосья,
Едут из лагеря грузовики.
– Что же ты делаешь, Бога побойся!
Бросилась в бой, сжав свои кулаки,

Видя мужчину, который прицелясь,
Смотрит на девочку. Раз – и щелчок.
– Корреспондент я военный. Надеюсь,
Будет теперь всё у вас хорошо.

Так фотография и появилась:
Маленькой узницы жизни виток.
С чьей-то рубашкой, которая сбилась,
Голову кутая, словно платок.

Знает весь мир этот памятный снимок:
Сорок четвёртый. Озаричи. Ад.
Скорбь на Полесье. Безумства фашизма.
Верочкин, верящий в лучшее, взгляд.

Рвётся к свободе людская лавина.
С метр шириною расчищен проход.
Вот, зацепившись подолом за мину,
Падает женщина в лоно болот.

Километровая встала колонна.
А с перебитых конечностей – кровь.
Боль исказила лицо обречённой,
Глядя на сына, сквозь тяжесть зрачков.

Жоре четырнадцать. Слез, не стесняясь,
Маму обнял, к ней на землю прилёг:
 – Мама – всё плачет он, воздух  хватая,
 – Мама – рвёт горло тяжёлый комок.

Сказано было – стоять нерезонно,
Немцы, возможно, начнут артналёт.
– Надо идти. Уходить. Слышишь, Жора?
Слышит. Не бросит. Один не пойдёт.

– Надо, сыночек, иди, ты же молод,
Жизнь впереди. И тебе надо жить.
Бил по сердцам их невидимый молот...
Силой парнишку пришлось уводить.

Вот, вдалеке показалась деревня.
Дом неестественно белый. И пар
Облаком пышным – из окон строенья.
Что же таит в себе этот ангар?

Снова спасенье непрочно и хрупко.
Тётке  пришлось ребятне приказать:
– Глубже вдыхайте внутри душегубки,
Чтобы недолго пришлось умирать.

К счастью, не газ это был. Просто баня:
Мыло, тазы... Рвался пар из дверей.
Печь. И на ней, в закипающем чане,
Грелась вода, согревая людей.

Ад позади. Дезинфекция, сера,
Вещи прожарены жгучим костром.
Каша – всего по три ложки. И – вера.
С каждой секундой и с каждым глотком.

В памяти узников – боль потрясений,
Жуткие кадры сплывают во сне.
Нет срока давности у преступлений!
Нет – геноциду, фашизму, войне!

   15.02.2026г.

В марте 1944-го произошло одно из самых трагических событий Великой Отечественной войны на белорусской земле – был создан лагерь смерти «Озаричи». Зрелище, ставшее перед глазами освобождающих лагерь войск 18-го корпуса 65-й армии 1-го Белорусского фронта, было ужасно: на трех огороженных колючей проволокой площадках, было больше 30 тысяч живых… и более 20 тысяч – мертвых.                Многие умерли уже после освобождения – от тифа, которым преднамеренно заражали людей за колючей проволокой солдаты вермахта, помещая вместе и больных, и здоровых пленников.

Лицо девочки с фотографии известно всему миру – именно ее, замотанную в тряпье, снял военкор сразу после освобождения концлагеря "Озаричи" весной 1944-го.
Эта фотография, сделанная при освобождении концлагеря в Озаричах, стала культовой. Она публиковалась во многих изданиях мира. И в своей простоте и масштабности стала приговором войне.