Наследство

«Все события вымышлены, любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно»

Это попытка заглянуть в ту бездну боли, которая остается, когда самые близкие люди предают твое право просто быть ребенком.
Она не всегда была монстром. Сначала она была просто девочкой с тонкими косичками и коленками, вечно разбитыми в кровь. Её звали Алиса. И первое, что она помнила о своей матери, — это запах ацетона. Запах смывки для лака, смешанный с французскими духами, которые мать покупала в ларьке у метро, откладывая деньги с каждой зарплаты…
— Не вертись, — шипела мать, рассматривая в треснутом зеркале новую бирюзовую безделушку. — Смотри, какая прелесть. Твой отец никогда бы мне такого не подарил. Ему лишь бы пиво и футбол.
Отец ушёл, когда Алисе было три. Она не помнила его лица, только тяжёлые рабочие руки, которыми он когда-то подбрасывал её к потолку. Мать помнила всё. И ненавидела его той старательной, педантичной ненавистью, которую способны лелеять только одинокие женщины.
Алисе было шесть, когда она впервые попросила игрушку. В витрине магазина «Детский мир» сидел огромный плюшевый заяц с смешными ушами. Она прилипла к стеклу носом, представляя, как будет с ним спать.

— Мам, смотри, какой!

Мать даже не замедлила шаг. Она стояла у соседней витрины, ювелирной. Там, на бархатной подушечке, лежало колечко-печатка с мутным гранатом.

— Идём, — мать взяла её за руку и потащила внутрь, в мир, пахнущий металлом и стеклом. Алиса оглядывалась на зайца, пока он не исчез из виду. Мать полчаса торговалась за кольцо, которое ей было не нужно, и в итоге купила.

Дома Алиса нашла его на тумбочке. Кольцо было холодным и чужим. Она взяла его и спрятала в щель между стеной и батареей. Пусть поищет.
…Нашла. И влепила затрещину, от которой у Алисы искры из глаз посыпались.

— Злая, как отец! Испортила бы мне вещь! — кричала мать.

Тогда Алиса не понимала главного: её не били за кольцо. Её били за то, что она была живым доказательством ошибки, которую совершила мать, связавшись с её отцом.

Пустота, в которой живешь…
Знаешь, как пахнет предательство? Моя мама думает, что это чужие духи. Те, что пахнут дешевой ванилью и приторным персиком, которыми от отца пахло, когда он в последний раз пришел за вещами. Он мялся в дверях, смотрел куда-то мимо моей макушки и говорил, что так будет лучше для всех.

Я стояла  и смотрел на его кроссовки. Они были новые, чистые. Значит, она уже и за обувью его заставила следить.

Для всех.  Для кого это "всех"? Для него и той женщины с персиковым запахом? Для мамы, которая после его ухода первым делом побежала не ко мне, а к подруге — жаловаться? Для меня, которая осталась  одна в пустой квартире слушать, как тикают часы и капает кран на кухне?

Но настоящий ад начался не тогда. Ад начался, когда мама вернулась.

— Смотри на нее, — говорила она, поджигая сигарету на кухне. Дым ел глаза, но я терпела. — Вся в отца. Та же походка, та же манера молчать и смотреть в пол. Глаза такие же пустые. Лучше б я тебя не рожала, честное слово. Послушала бы свою мать, сделала бы аборт — сейчас бы другая жизнь была.

Она не кричала. Она говорила это спокойно, затягиваясь, стряхивая пепел в тарелку, из которой я утром ела кашу. Она говорила это так, будто обсуждала погоду или новую кофточку на рынке. Будто меня не было за этим столом.
А я была. И каждое слово било не в уши, а куда-то в грудь, под ребра. Сначала было больно. Потом боль притупилась, а на ее месте образовалась дыра. Холодная, сквозная дыра, которую ничем не заткнуть.
Я думала: "Если бы ты меня не родила, я бы не стояла сейчас здесь и не слушала, как ты жалеешь, что я появилась  на свет". Но я молчала. Я разучилась говорить.
Потом началась карусель. Мама сказала, что ей нужно "жить дальше", что она еще молодая и красивая. Она красила губы яркой помадой, надевала короткие юбки и уходила. Возвращалась под утро, пахнущая чужим домом, чужим табаком и той же дешевой выпивкой.
Я оставалась одна. Дома не было еды. Денег она оставляла редко. Я научилась  экономить, заваривать одну чайную заварку по три раза, жарить картошку на воде, потому что масло кончилось. Уроки я делала при свете луны, потому что забывала заплатить за свет.
Иногда она приводила их. Мужчин. Они были разными: толстые, худые, лысые, с противными усами. Они сидели на нашем диване, пили чай (мой чай!), ели бутерброды и громко смеялись. Мать смотрела на них с придыханием, как на икону. Она забывала, что я существую. Я сидела в своей комнате, зажимая уши подушкой, чтобы не слышать этого смеха, не слышать, как скрипит кровать за стеной.

В одиннадцать лет мать привела в дом мужчину. Он пах дешёвым табаком и одеколоном «Шипр», но матери, кажется, это нравилось. Он смотрел на Алису оценивающе, как на мебель, которую придется терпеть.

— Это дядя Саша, — сказала мать. — Мы будем жить вместе.

Алиса заперлась в своей комнате. Она слышала, как мать смеётся на кухне, как звякают рюмки, как скрипит диван в родительской спальне, который раньше скрипел только от того, что мать ворочалась одна. Мир сужался до размеров её обиды.


А потом она забеременела.
— Будешь старшей сестрой, — сказала она мне, даже не спросив, хочу ли я. Ее живот рос, а вместе с ним росло и мое отвращение.

И вот тогда мать расцвела окончательно. Она перестала замечать Алису вовсе, если не считать тех моментов, когда нужно было напомнить про «отцовские гены».
Ребенок родился. Маленький, орущий комок. И тут я увидела то, что разорвало меня окончательно. Мать, которая никогда не покупала мне игрушки, которая оставляла меня голодной, сметала с полок магазинов ползунки, погремушки, этого дурацкого розового зайца размером с меня. Она сюсюкала, пела песни, не спала ночами.

В новой жизни матери для Алисы места не было. Был ребенок, был дядя Саша, были новые побрякушки, которые он ей дарил. Алиса стала тенью. Она перестала просить игрушки, перестала просить что-либо вообще. Она просто смотрела. И копила.
Злоба росла в ней, как опухоль. Сначала она была маленькой, размером с то самое забытое колечко. Потом — с плюшевого зайца. Потом — с огромный, разросшийся куст полыни под окном, горькой и никчёмной.

Мать обернулась и зашипела:
— Тише ты! Разбудишь! Вечно от тебя только шум и проблемы. Не подходи к кроватке, у тебя руки не из того места растут. Как у твоего папаши-неудачника.

Я смотрела на этого ребенка. На свою сестру или брата. И не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. Мать не любила меня, потому что я была похожа на отца. Но этого ребенка она полюбит. Этого — от другого мужика, который, кстати, скоро тоже свалит, потому что мать уже начала смотреть по сторонам.

Я ненавидела ее. Того ребенка. Тот мир.

Но больше всего я ненавидела ту, другую. Ту, с запахом ванили и персика, которая украла моего отца. Я никогда ее не видела, но она снилась мне каждую ночь. Я представляла ее лицо, ее руки, ее дом, в котором мой отец теперь живет, ужинает, спит. Представляла, как он покупает игрушки ее детям, целует ее в щеку перед сном.

В реальности моя мать покупала игрушки ребенку от дяди Васи или Пети, а отец — чужим детям.

А я? Я была просто напоминанием. Ошибкой. Ненужным приложением к чужой жизни.

Я сидела на холодном полу в коридоре, слушал, как мать укачивает в комнате чужого ребенка, и во мне росла такая черная, липкая волна ненависти к той незнакомке, что мне становилось физически плохо. Меня тошнило от злости. Я царапала пол ногтями и шептала в пустоту проклятия.

Я не хотела быть похожей  на отца. Но я стала им. Такой же брошенной, ненужной, лишней.

Иногда я ловила себя на мысли, что хочу заболеть. Сильно. Умереть даже. Тогда бы мать пришла в больницу? Тогда бы она пожалела, что родила? Тогда бы отец узнал и прибежал?

Нет. Они бы просто вздохнули с облегчением. Одна бы вздохнула, что избавилась от напоминания о первом муже. Второй — что избавился от свидетеля своей прошлой жизни.

И от этого понимания внутри становилось так пусто и холодно, что хотелось выть. Но я давно разучилась плакать. Слез не было. Была только эта вселенская, ледяная тоска и ненависть к той, чужой, счастливой женщине, которая даже не знает, что я существую.

Я ненавидела её всем сердцем. И это было единственное тепло, которое я еще чувствовала.


…Чудовище, родившееся из материнских слов, наконец-то обрело взрослую форму…

P.S. Голос матери — это первая музыка, которую слышит ребенок. Это не просто набор звуков, а нити, из которых он потом всю жизнь будет ткать свою судьбу.
Каждое ваше слово, сказанное в спешке или с нежностью, падает в самую глубину его сердца, как семя в плодородную почву. И однажды оно прорастет.
Одно неосторожное, брошенное сгоряча слово может пустить колючие корни сомнений: «я недостаточно хорош», «у меня не получится», «меня не за что любить». Оно станет невидимым барьером, о который всю жизнь будут спотыкаться его мечты.
Но есть и другие слова — слова-крылья. «Я в тебя верю», «как хорошо, что ты у меня есть», «у тебя все получится, я рядом». Они становятся внутренним стержнем, тихим, но очень надежным компасом, который в самую трудную минуту укажет путь к себе.
Любите своих детей не когда-нибудь потом, а прямо сейчас. Не скупитесь на объятия и ласковые взгляды. Говорите им о своей любви вслух. Пусть в их сердце навсегда поселится ваш голос — добрый, принимающий, согревающий. Это то единственное богатство, которое они точно унесут с собой во взрослую жизнь и передадут дальше.