Белые цветы зла

В провинции, где зеркала честней, чем лица,
где лед за воротник заходит, как орда,
растут они — не в силах опериться,
но в силах заменить собой города.
Их белизна — не девственность, а вычет,
остаток вычитанья из холста.
Так слепота наощупь выход ищет,
и в горле комом — лишние уста.

Припев
Белые цветы зла — изнанка пустоты,
в разрезе потолка — беззвучные черты.
Не лепестки, а гипс, не аромат, а хлорка.
Когда зима в зрачке задержится надолго,
мы станем ими — в профиль и в анфас,
пока ничья рука не выключила нас.


Ты скажешь: «красота». Я возражу: «улика».
Свидетельство того, что почва сожжена.
В кофейной гуще — пятна, тени, блики,
и в каждой чашке — лишняя стена.
Они не пахнут ни весной, ни тленом,
скорее — мелом на пустой доске.
Так пленник привыкает к серым стенам,
как пульс привыкает биться в кошельке.


Оставим пафос. Лишние слова
в чернильнице замерзли, как солдаты.
Когда кружится к ночи голова,
мы сами — сорняки своей утраты.
В белесой мгле не разобрать вины.
Цветы растут. Мы им не так нужны.



Припев
Белые цветы зла — изнанка пустоты,
в разрезе потолка — беззвучные черты.
Не лепестки, а гипс, не аромат, а хлорка.
Когда зима в зрачке задержится надолго,
мы станем ими — в профиль и в анфас,
пока ничья рука не выключила нас.


Снег падает. Или они растут?
В ломбарде памяти заложен наш уют.
Белеет зло. Прозрачен монолог.
И пыль ложится ровно на порог.