Оля

Оля живёт на последнем этаже,
где ветер гуляет меж рам.
Город по-прежнему настороже,
и ночь не даётся снам.

У Оли был Саша. Он в марте ушёл —
короткое слово: «пора».
Он куртку надел и плечом повёл,
как будто вернётся с утра.

Писал он немного. «Живой. Не грусти».
И подпись — косой строкой.
А между строк — километры пути
и холод земли чужой.

Она ожидала. Не плача — ждала.
Чай остывал у окна.
Любовь — это тихие два крыла,
когда за спиной война.

И вот — в ноябре, под холодным дождём,
к подъезду подъехал свет.
Машина стояла с погашенным днём,
как будто сомнений нет.

Он вышел. Не ранен. Почти не сед.
Лишь взгляд — как стеклянный лёд.
И Оля шагнула к нему в ответ —
и сердце шагнуло вперёд.

Он был — и не был. Стоял, как тень,
как будто издалека.
Как будто прожил не один тот день,
а чьи-то чужие века.

Она говорила: «Ты дома. Смотри».
Он кивнул — без тепла в лице.
И что-то большое легло внутри,
как камень в её груди.

Он ночью не спал. Он курил во тьме,
и шторы держал рукой.
Он вздрагивал вдруг в тишине,
как будто всё ещё — в той.

Оля коснулась его плеча —
знакомая линия рук.
Но тело ответило, не звуча,
как будто забыло стук.

Любовь — это помнить живым живых.
Но если внутри зола?
Она поняла: он вернулся — их
любовь не дошла.

Теперь он сидит у окна до утра,
И город шумит за стеклом.
А Оля молчит — и внутри у неё
Не дом, а холодный пролом.

И самое страшное — не война,
Не чёрный закрытый гроб.
А то, что любовь умерла не тогда,
Когда он ушёл на фронт.

Она умерла в тот ноябрьский час,
Когда он вернулся живой —
И стал ей чужим,
И стал ей не муж,
И стал ей совсем,
Другой.