У. Х. Оден Дом Стариков

У.Х.Одет  Дом Стариков

Там все они с какой-нибудь бедой, но у любого
своя проблема. Элите там доступно одеваться стильно.
Все аккуратны и гулять идут с тростями.
Способны прочитать большую книгу.
А могут сыграть сонату, какая проще.
Но все возможности там - как духовная отрава -
порою удручают. Ведут к унынью без слёз.
А большинство там тех, кто рад своим коляскам.
Они с терпенипроводят время смотря в телеэкран
под шефством добры терапевтов. И те у них усердно
устраивают спевки. Но кто-нибудь возможно предпочтёт там видео-игру.
А кое-кто вовсе без рассудка, без всяческого пониманья,
безликий и безгрешный - подобие растеньям -
почти пародия. (Но зелень, истекая соком,
себя не запятнает !). Одно объединяет стариков:
все в мир пришли, когда он был для них просторней
и привлекательней на вид, а все Старейшины
бывали уважаемыми в свете, и каждое дитя,
обидевшись на мать, могло сбежать к своей бабусе,
ища привета или дивной сказки.
Мы ж - в возрасте, когда нам всем понятней обстановка,
а поколение, что исчезает в домах для инвалидов,
упрятано туда как удручающий багаж.
Вот еду я в Метро, чтоб полчаса побыть с одной старушкой.
Всё вспоминаю, какова была в своём расцвете,
когда визиты были только в радость,
а вовсе не богоугодным делом. И я не бессердечен,
но я  желаю Ей спокойного успокоенья, как может быть Она сама:
чтоб Бог и вся натура мягче прекратили её земную жизнь.

W.H.Auden  Old People's Home

All are limitory, but each has her own
nuance of damage.  The elite can dress and decent themselves,
     are ambulant with a single stick, adroit
to read a book all through, or play the slow movements of
     easy sonatas. (Yet, perhaps their very
carnal freedom is their spirit's bane: intelligent
     of what has happened and why, they are obnoxious
to a glum beyond tears.)  Then come those on wheels, the average
     majority, who endure T.V. and, led by
lenient therapists, do community-singing, then
     the loners, muttering in Limbo, and last
the terminally incompetent, as improvident,
     unspeakable, impeccable as the plants
they parody. (Plants may sweat profusely but never
     sully themselves.)  One tie, though, unites them: all
appeared when the world, though much was awry there, was more
     spacious, more comely to look at, its Old Ones
with an audience and secular station.  Then a child,
     in dismay with Mamma, could refuge with Gran
to be revalued and told a story.  As of now,
     we all know what to expect, but their generation
is the first to fade like this, not at home but assigned
     to a numbered frequent ward, stowed out of conscience
as unpopular luggage. As I ride the subway
     to spend half-an-hour with one, I revisage
who she was in the pomp and sumpture of her hey-day,
     when week-end visits were a presumptive joy,
not a good work.  Am I cold to wish for a speedy
     painless dormition, pray, as I know she prays,
that God or Nature will abrupt her earthly function?