Акапелла

Часть 1. Про ВСЁ

            
Счастливо!
Внучке с любовью
               
Он раскопал свой черновик
В тиши забытой антресоли.
И был растерянный старик
Находкой странною доволен.

Светилась чистая душа...
Он тихо шёл за ржавым плугом
По полю жизни до конца,
Сомненья замыкая кругом.

Пусть будет воздух, дом и свет,
Пусть будет утро без надрыва.
Жизнь отпускает мой сюжет.
Я говорю ему «счастливо!»

А если спросишь: «Как же я?»
Я честно не найду ответа.
Тебя мне жаль бросать любя,
Но так устроена планета.


Вдвоём
 
Когда заменят нас машины,
То в дверь не постучит сосед
Отметить вместе именины
И разделить со мной обед.

Я б выпил с ним по малой дозе,
Чтоб вспомнить в облачной дали
Любовь в стихах и дружбу в прозе,
И запах сосен и земли.

Конечно, сверху всё виднее.
Людское мельче и смешней.
Никто не сможет дать по шее
За горизонтом прошлых дней.

Там тишины не нарушая,
Машинам мы пошлём привет –
Из человеческого рая,
Где рядом снова есть сосед.

Сейчас или спустя столетья
Найдётся дом среди руин,
Где жил с женой на белом свете
Не самый худший из мужчин.

И промелькнёт в разбитой чашке,
В щербинах стула под столом
Наш путь земной, местами тяжкий,
И тела бренного излом.

А дальше кто-то из железных
Составит кружки в ряд опять —
Как будто жестом безмятежным
Нам позволяя умирать.


Цветы
 
Когда весенние цветы
Достигли высшей параллели,
То расцвести там не смогли
И даже выжить не сумели.

Вдали от близких и родных,
Где солнца не скрывали ветки,
Свобода спряталась от них
И оказалась в тесной клетке.

Не всякий путь ведёт наверх,
Не всякий взлёт сулит удачу:
Есть высота, где меркнет смех
И дружба ничего не значит.

И потому цветок земной,
Не растворясь в пустом рассказе,
Найдёт в родном краю покой
И не увянет в пышной вазе.


Часть 2. Старый Двор


Дядя Боря

У дяди Бори странная нога.
Она не гнётся и хрустит некстати.
Когда-то молодая медсестра‚
Спасла плохую ногу в медсанбате.

Мы с ним однажды ехали домой.
Он был не весел и дремал устало.
Со стороны как будто неживой‚
Как памятник, сошедший с пьедестала.

Трамвай скрипел‚ а дядя Боря спал.
Мы ехали‚ а я читал газету.
И вдруг один задиристый нахал
Ударил дядю Борю по берету.

Он вдруг сказал‚ что дядя Боря жид.
Что ногу не сгибает лишь для вида.
Что‚ мол‚ уснул‚ а женщина стоит‚
Пока он тут играет инвалида.

Тут дядя Боря‚ ветеран–танкист‚
Спор поддержал ударом снизу ловким.
А незнакомец моментально скис‚
И вышел, не дождавшись остановки.

Прошли года, a я опять о том
Пишу и думаю‚ и вспоминаю снова:
Трамвай скрипучий‚ коммунальный дом…
И дядю Борю вечно заводного.

У дяди Бори странная нога.
Она не гнётся и хрустит некстати.
Когда-то молодая медсестра‚
Её спасала в душном медсанбате.


Старые ботинки

На книжной полке двадцать книг.
У входа старые ботинки.
Он в жизни малого достиг,
Хоть одевался по старинке.

Он спал один - ни друг, ни враг,
Не уважая вечных правил.
Нашёлся в книге лишний знак,
И человек его исправил.

Осталось всё, как есть, в семье:
Ботинки, плащ, и даже фото.
И голос, блеющий во сне,
Как Мышкин - князь из «Идиота».

На протяженье долгих лет
Ему страдать не надоело.
В шкафу грустит пустой вельвет,
Что согревал больное тело.

На книжной полке замер мир.
Осела пыль. Умолкли трели.
Ушёл он, не допив кефир
И не достигнув главной цели.

Он спит один - ни друг, ни враг,
На недочитанной странице
Остался в книге лишний знак,
Как след ненужной единицы.


Фэрфакс

«Так-так-так» — говорит пулемётчик, 
«Так-так-так» — отвечает стрелок. 
— Владимир Дыховичный

 
Вдалеке от родного Подола,
Где на Фэрфакс нахлынул Восток,
Говорит «зай гезунд» невесёлый
Пулемётчик, а может, стрелок.

Повидавшая виды кошёлка,
Где под сыром и луком на дне
Замер страх, и простая наколка
Побледнела на вялой руке.

Приключился пожар в синагоге,
Разыгрался под вечер гастрит.
Говорят, что поднимут налоги,
Новый мэр оказался бандит.

Дочь болеет — два месяца лёжа,
Внук открыл дорогой ресторан.
Да, я тоже спешу. Вам того же.
А селёдка почём у армян?

Улыбнётся, кивнёт пулемётчик
И подтянет потёртый ремень…
«Зай гезунд» — и Подола кусочек
Поглотит его душу и тень.

Здесь витрины чужие и роли,
Но всё тот же, что прежде, исток.
Дикий Запад, как гость на Подоле,
Засмотрелся на вечный Восток.

И сквозь шум городов и дороги,
Сквозь неслышный, холодный расчёт
Возникает в конечном итоге
Тот же рынок и тот же исход.


Корабли

Плохо спят корабли и матросы
На закате отпущенных дней.
Словно трубы дымят папиросы.
И тоска – будто пёс у дверей.

Не болят больше старые раны.
Не мерещится рыбы косяк.
Их шторма – это тёплые ванны,
А походка – их фирменный знак.

Словно вновь воскрешённые в плоти,
Удивляют соседей порой.
«Как, вы здесь в самом деле живёте?
Это вы – в самом деле живой?»

Заслонится моряк полной грудью.
Ему претят пустые слова.
Никогда сухопутные люди
Не сумеют постичь моряка.

Те, кто в море страдали от жажды,
Исчерпали терпенья запас.
Я с таким повстречался однажды,
Но об этом не будем сейчас.

Плохо спят корабли и матросы
На закате отпущенных дней.
Словно трубы дымят папиросы.
И тоска – будто пёс у дверей.


Часть 3. Частный случай


Маца

По тонкому шагая льду,
Стараясь вниз не провалиться,
Я нёс домой к себе мацу
В весенний день в мешке из ситца.

С тех пор минуло много лет —
Тот случай был, конечно, частный.
Я получил свой взрывпакет,
Мацу - товар взрывоопасный.

Не потому, что он рванёт
И разнесёт Подол на части,
А потому что в нём живёт
Всё сразу – счастье и несчастье.

Там хрупкий хруст былых дорог,
Чужие лица, запах чуда,
И страх, что ты погибнуть мог —
Как иудей или иуда.

Я шёл по льду, а может — плыл,
А может, всё придумал это.
Мацу я даже не любил,
Но больше ненавидел гетто.

Я нёс не пищу — нёс ответ,
Который жёг сквозь ткань и кожу:
Как реббе старого портрет
На деда моего похожий.

Мой лёд трещал не под ногой —
Он был внутри, в словах и жестах.
Я нёс над чёрною рекой
Мацу в условленное место.

Ну, что маца… — сухой обряд,
След памяти, как след исхода.
Её едят, когда горят
Дома, эпохи и свобода.

По тонкому шагая льду,
Стараясь вниз не провалиться,
Всю жизнь я нёс домой мацу
В мешке из голубого ситца.


Холостой выстрел

Мой стих заплутал на задворках мечты.
Слепил паутиной ресницы.
Он может явиться внезапно, как ты.
А может совсем не явиться.

Он бродит меж строк, словно пёс без двора,
Всегда беззастенчиво гордый.
Ему бы излиться, да рифма слаба,
И пальцы прилипли к киборду.

Я жду его вздоха, хотя бы письма,
В размытых цветах перламутра.
А он лишь мигает туда да сюда,
Как звёзды на небе под утро.

Когда заскулит за порогом строка,
То я не открою ей двери.
Раз есть в ней сюжет, пусть прорвётся сама,
А я ей чернила отмерю.

Уже прорезается в общих чертах,
Рассказа шального начало.
Но сердце окутал сомнения страх
И сразу рука задрожала.

Пусть рифма застынет, а я посмотрю
Уснула? А может убита?
Мы с ней не однажды топили строку
В колодце ленивого быта.

А если допишется, стих упадёт
На стол, как котёнок усталый.
И я улыбнусь и скажу ему: «Вот
Допрыгался всё-таки малый».


Облака
 
Плывут облака над Россией,
Меняя всё время маршрут.
Плывут над землёй часовые —
Не знаю куда, но плывут.

Скользят, презирая погоню,
Легки, как предутренний сон.
Бойцы в строевом гарнизоне
Уходят за дальний кордон.

Печальней не знаю занятья —
Смотрю, как плывут облака:
То страшные в ржавом закате,
То утром — белей молока.

Свинцовые, мрачно-седые,
Меняя окраску в пути,
Плывут над кровавой Россией,
Напрасно пытаясь спасти.


Чудак
 
Сквозь кусты и речные пороги,
Сам с собой — в безысходном бою —
Шёл чудак мимо общей дороги,
Не желая со всеми в строю.

Он не выбрал маршрута простого,
И ему никогда не дойти.
Его глупость и честное слово
Обещали погибель в пути.

Он шагал — его тело шаталось,
Но душа презирала покой.
А к ногам привязалась усталость
Оттого, что расстался с толпой.

Все дошли — и расстались у края,
Разошлись и забыли маршрут.
А он умер, в пути угасая…
Если люди, конечно, не врут.

Сквозь кусты и речные пороги,
Как герой в безысходной судьбе,
Человек, не похожий на многих,
Шёл один…

Но туда, куда все.


Диалог
 
Я увидел в окне человека —
то ли повесть, а то ли рассказ.
Он читал, и тяжёлое веко
прикрывало прищуренный глаз.

За окном, со скамейки публичной,
словно сторож ночной, одинок,
человек, незнакомый мне лично,
вёл со мною немой диалог.

Он читал — я заканчивал ужин.
Но в реальности этой и той
он, как я, никому был не нужен
со своею никчёмной судьбой.

А потом он кивнул на прощанье.
Ну а жизнь продолжалась, как есть.
Вот и весь мой рассказ про свиданье —
приблизительно часиков в шесть.

ХХХХХХХХХХХХХХХХХ

Ты увидел в окне человека,
я приметил в окошке тебя.
Ты сидел на вершине Казбека
и смотрел на людей свысока.

Тебе сорок. А может быть, с лишком.
По шкале, по моей и любой,
Ты – пацан. Инфантильный мальчишка
Со своею замшелой судьбой.

Ты сидишь и глазами моргаешь,
как живой, но пустой манекен.
Ничего обо мне ты не знаешь —
беспартийный, а может быть, член.

Я оставлю тебе причиндалы
в виде этой газеты пустой,
чтоб ты, молодой и усталый,
не страдал, как забытый герой.

Ты прочтёшь и решишь, что был понят.
Только рядом — ни я, и не ты.
Никогда на высоком балконе
Не растут полевые цветы.




Часть 4. ПРОза Жизни


Старый дневник 

На последнем листке твоего дневника
Затаилась прощальная дата.
В тёмном ящике парты, а проще — стола
Был дневник тот оставлен когда-то.

В нём, возможно, таится какой-нибудь стих,
А быть может — и фото мальчишки.
Они вместе живут, будто память и штрих
Или роза, засохшая в книжке.

Мне всей правды не надо. Но ты ведь сама
Рассказала сегодня об этом.
Пробежала по комнате тень дневника
И укрылась в углу за буфетом.

Где теперь эта парта и старый дневник?
Где тот юноша в скромном наряде?
Почему он сейчас в нашей жизни возник
Словно призрак из старой тетради?

Пусть не всё, как мечталось, сложилось в судьбе,
Но не он – это я у кровати
Был с тобою, когда было плохо тебе
И дежурил в больничной палате.

Это я, а не он, защищал от тревог
То, о чём мы когда-то мечтали.
И теплом укрывал наш семейный порог,
Если в дом проникали печали.

Если грустно, грусти! Но не стоит о том
Что уже никогда не случится.
Невозможно вернуться в тот сказочный дом,
Где твой старый дневник не хранится.


Портсигар

Я достаю железный портсигар —
Твой сувенир, подаренный когда-то.
Вещь ценная, но это не товар.
На гравировке износилась дата.

Грустить — удел скрипучего пера.
Я новых истин этим не открою.
Я спрятал в склеп тяжёлый навсегда
Письмо твоё — наивное и злое.

Глухая боль — как тень в углу пустом,
Где спит сверчок в едва заметной нише.
Как ты живёшь, расскажет мне потом
Знакомый голос, нисходящий свыше.

Когда душа бросается в пожар
Или надежда беспросветно чахнет,
Я достаю тяжёлый портсигар,
Который папиросами не пахнет.

И лишь тогда — я больше не старик,
И отпускает липкая трясина,
Когда легко в какой-то странный миг
Я выпускаю из бутылки джина.

Я не забуду этот щедрый дар.
За то, что нас когда-то было двое,
Я положу обратно в портсигар
Письмо твоё — наивное и злое.


Маяк

«Помигал наш маяк и погас.
Отыграли в душе барабаны.
Я уйду насовсем и сейчас.
Залечу свои старые раны».

— Ну, и ладно, — ответит она.
И, раздвинув колени немножко,
К нежно-розовой коже бедра
Прикоснётся ажурной ладошкой.

«Неврастеник, а может — поэт,
Или просто трусливый редактор
Наложил на себя ты запрет
И мужчину угробил по факту.

Потому ты смешон и спесив,
Что живёшь, как велит тебе стадо.
Ну а я — как весенний порыв,
Как соблазн из библейского сада.

Мы случайно столкнулись с тобой.
Эту память сотрёшь ты однажды.
В тихой заводи вечный покой
Обретёт твой кораблик бумажный.»

«Не герой. Не глотатель огня.
Да и ты не принцесса на троне.
Натолкнётся на риф бытия
Твой кораблик и быстро утонет.

Твои губы, усмешка и взгляд,
И горячие страсти без меры —
В некий час приведут тебя в ад,
Где живут Люцифер и гетеры.

Я делил этот мир на двоих,
Но меня обманула рулетка.
Не поэт я, а сломанный стих,
Как сухая колючая ветка.»

«Если так — то прощай. И пока.
Я — гетера. Но дорого стою.
И пусть рок нас, а лучше судьба
Разведёт, как мосты над Невою.


Часть 5. Хозяин


Хозяин

Мимо старого барака
С белой меткой на груди
Шла упрямая собака,
С ней хозяин на цепи.

Шла налево, шла направо
Шла вперёд и шла назад.
То в кусты она ныряла,
То на них роняла взгляд.

То залает полной мощью,
То замрёт и, как всегда,
Сзади шёл хозяин тощий,
Словно преданный слуга.

Я смотрел на эту пару
И в ладони прятал взгляд.
Почему хозяин старый
Ей прислуживать был рад?

Не ответит пёс вертлявый.
Не расскажет старичок.
Просто любит — и не вправе
Не держать за поводок.


Дружок

Метрах в ста от железной дороги,
Охраняя истёртый порог,
Опустил свою морду на ноги
Гордый пинчер по кличке Дружок.

Муж уйдёт, и разъедутся дети.
Постареет, осунется дом.
И в чудесном, но грустном дуэте
Вы разделите счастье с Дружком.

Но однажды, под сенью надежды,
Ты как будто полюбишь опять.
И мужчина, как воздух прибрежный,
Будет губы твои целовать.

Умудрённая в новой попытке,
Будешь ты безупречно мила.
Расцветут васильки и улыбки
В доме том, где была тишина.

Но опять не поможет подкова.
Муж уйдёт, и в назначенный срок.
На дорогу железную снова
Будет лаять надёжный Дружок.


Гитара

Мы в жизни этой с ней немало спели.
Но вот она уперлась, как баран.
И я подумал — может в самом деле
Пора пристроить старую в чулан.

Нередко вместе, в поисках фортуны,
Мы с ней ходили по чужим домам.
Я обрывал, ей словно нервы, струны
И получал за это по рукам.

Осталось на руке немало складок,
И кожа разрывается порой.
Но всё же в дружбе нашей был порядок —
Высоцкий, Ножкин, кое-кто другой.

Мне наша дружба вечною казалась.
Мы вместе пили водку и боржом.
Зачем она внезапно взбунтовалась,
Мол, я пою сегодня не о том?

Нет на гитаре правильного лада.
Дрожит мой голос и болит рука.
Гитара знает: больше петь не надо,
Когда все ноты спеты до конца.

Я — как корабль, рассохшийся на суше,
Что морякам не нужен.
Потому
Настало время, чтобы песни слушать,
Но никогда не петь их самому.