ЧВ Из 7й главы

«Опять равнина. Полночь. Входят двое.
И все сливается в их волчьем вое.»
 
«Двадцать сонетов к Марии»

— Думаешь, можешь так валить?! Он же был нам нужен!
 
— Если б я заранее тебе сказала, ты стал бы соучастником.
Сказала ему: — Поди купи «кокочки», «кокочкой» отпиться. — «Кока-колы». А ты тоже его хотел убить, да? Не было возможности, — Стения звонко рассмеялась, — я его задушила пакетом.
 
— Вижу?…что зелёное? — Пакет был изнутри местами чём-то измазан, похожим на пасту Гойи.
 
— Васаби, японский хрен, чтоб помучался, мог бы догадаться! Перед смертью кушали «суши».
 
— Жестоко! И как теперь искать Шаха? — Ветерану ближневосточных войн пришёл не желанный ему конец, убили по-пролетарски.
 
— Без понятия!
 
— Больше так не делай, американцы нам должны деньги, а не жизнь… По крайней мере при мне. Давай поднимай его, избавимся от тела, здесь много водно-болотных угодьев в каждом парке. — В палитре итальянских художников типа (имя) синий смешивали с желтым, образуя зелёный, синий с белым давали бирюзовый, ярко-алый с девственно-белым яркий красный, из чёрного и алого получался красивый фиолетовый, из желтого и чёрного промежуточный между ними темно-бежевый («немецкий коричневый») , секреты итальянского искусства, сегодня их знают все, когда-то передавались из уст в уста, из рук в руки, зрелище задохнувшегося трупа было отвратительным, для Армяна этот день сразу изменился в лице, он немного постоял и вышел на балкон на солнечный свет.
 
— Сурья намаскар, — армянин молитвенно сложил руки, в тюрьме занимался йогой, вернулся, шпалеры, безворсовые ковры ручной работы с рисунком на одной, лицевой стороне, предназначенные для того, чтобы украшать стену, в номере были расшиты розовыми цветами цвета зари над морем между белым и красным, массовый заводской продукт, нити образуют одновременно и рисунок, и саму ткань ковра, подкладка лазурного оттенка. Ах, Италия!… тысяча лет запустения, голубое небо, целая жизнь, полная прекрасной любви и алый закат, тишина сумерек и последующая кромешная темнота на ее улицах момент грусти. И радости, что вы пока ещё дышите, живы, и для вас скоро наступит новый рассвет, радости, с трудом поддающейся описанию.
 
— Встретили в баре одного солидного мужчину, — сообщила по возвращении ночному портье Стюша, — мой спутник проводил его в СИЗО, где ему сразу открыли двери!
 
— Это хозяин нашей гостиницы и бара господин Леона, — спокойно ответил управляющий с большими залысинами, несмотря на ранее утро и полумрак, он был в чёрных очках, между нами, наверное, и всего, говорят, земля, на которой находится централ, принадлежала его деду, сдаёт ее в аренду государству…
 
— И сам там сидит?
 
— Ну да… — Это Америка.
 
— Он не родственник режиссера Серджио Леоне, смотрели его фильмы?
 
— Дальний, сицилийцы все друг другу немного родственники, — внезапно портье крепко схватил Стению за рукав. — Я могу за него убить!… Хоть кого.
 
— Не сомневаюсь, — мягко убрала его руку девушка, — больше меня в захват не берите, сломаю пальцы.

— Нам бы сейчас «Кедр» пистолет-пулемет 9го калибра, — после ликвидации ветерана Стения начала готовиться к войне.

— А у тебя репа не потрескается? — Было мясо, пережаренное и впросырь, был сплошной какой-то кисель, аморфная масса без  укрепы, без стержня, без души, шашлык в камине не удался. Воровская идея есть живая вода, спрыснешь, и заговорит ее слово, до поры до времени мертвое, разумеется, что  без фантазии, не может быть искусства, без него фантазия просто огульный вымысел.

— Ты права, Америка есть туманный, лишенный формы, хаос нашей мечты, но в этом хаосе, сокровенное до времени, есть все, чего у нас не было, а должно было быть и будет! — Армянин чувствовал в себе дерзость сам творить свою жизнь. — Из него рано или поздно начнут появляться вещи, события и Люди, одного уже встретили, зачем нам возвращаться к Пете в Калифорнию, там Грузин, пусть организуют эту контору вместе. Мы начнем двигаться с итальянцами, как в Маями! Симонов нас поймет! Выдержим все, как мой дядя, пусть у нас сначала будет не жизнь, а отблеск… Вот что важно! Отблеск… Понимаешь? Наберемся соками их жизни…

— Ты что, предлагаешь эмиграцию? Я не хотела… Земля имеет форму чемодана, у твоего дяди в голове масло пригорает! Думала, убью шваль эту тут всю, поеду домой. Да в общем мне-то все равно, была бы до конца проведена идея нашего вора, стиль это Человек!

— Ну у Воров могут быть побочные, второстепенные, побочные, не только главные идеи, ломающие этот стиль, определяющие его перелом, — не согласился Ара. — Иногда все летит в тартар, сама знаешь! Сколько Воров, столько и мнений, у одного и того же ВорА, поскольку он поглощен разными идеями, стиль тоже может быть разнообразен, возьми Рафаэла Сво, в тюрьме он был один, на воле другой, или знаменитая война сук и воров, или как сейчас вояки и спортсмены, ты у нас прямо девочка в футляре, идущая на голгофу.

— У тебя кровь бурлит, как перегретый кипяток, сердце бьет набат, так тебе нравится Америка!

— Да не нравится, где найти Изю? Произошло как произошло, значит, так должно быть, раз так случилось, если не можешь изменить ситуацию, постарайся в ней найти плюсы!

— Нет его, — внезапно сказал знакомый голос сзади, — я убил его! — Стения не успела дотянуться до кобуры, от профессионального, практически невидимого удара ногой упала на пол, Армен обернулся, перед ними стоял Киллер.

— Увиделись! — Больше ничего делать Шах не стал.

— Не важно, будем мы победоносно шествовать или по инерции падать, спотыкаться и плестись… — закончил Армян. — Барев! А мы ищем тебя. — Сержант всегда действовал на всех сильно, веско и даже как-то заражающе, Стения сидела на полу и трясла головой, не в силах подняться.

— Урод, — прошипела она. — Че по голове бьешь, можешь убить!

— Хотел, убил бы, — реализм снайпера иногда уходил в натурализм. — Американский месяц потряхивал в небе лысой головой и скалил седые зубы, а его беззвучный древний смех растекался по бегучей воде Гудзона игривыми серебряными тропинками, за рекой, темные громады высоких небоскребов подслеповато подмигивали месяцу своими большими окнами, черные печи закрывшихся до утра доков и заводов подмигивали черными трубами черному, как смоль небу, так темно и пустынно, что невольно хочется совершить преступление, воздух был свеж до стеклоты, как стеклянна река, на черном стеклянном небе загорались бледные точки звезд,  мутно-белый туман зачинался у померкших берегов, через туман,  стеклянную гладь остывших струй тоскливо маячил на том берегу какой-то потерянный огонек. Эта фраза Киллера, в сущности, не адресовалась никому, была оброненной в пространство, а в пространстве, как известно, водится пустота, она и настала, а так же пауза, кинется на Сержанта Ара или нет мстить за Изю и Стению.

— Протопопа распротопопили, — сказала она, — коркохлебитесь на буржуйских кормах, а еще в Афгане служил!

— Служил, — сказал Шах, Армян сел обратно в кресло, вовремя против такого биться было бессмысленно, даже если бы и хотели, и втроем тоже, и вчетвером, говори, бывший командир Узбека, после дембеля вначале верный воровской власти, людскому, потом, в силу своей натуры и полного непонимания задач своего времени, оторвался от нее, основного направления на боковую тропу, Бача рассказывал о разгроме комендантской ротой одного кишлака под Кабулом, о том, как из 4000 его жителей 2000 были ватагой капитана Сидоренко убиты, обезглавлены, некоторые перепилены на-двое пилой, все это впоследствии подтвердилось.

— Бедному умереть легко, стоит только защуриться, — сказал Киллер, в голове у Стении взметнулись вихри, ее вырвало, забурлила, как прилетело, не поняла, стоял вон как далеко, не подходил, Шах-таки сдвинул ее гонор с мертвой точки, самый совершенный стиль боевых искусств тот, который никто не замечает, тем не менее попадая под его удары, этот мужчина настоящий кудесник, зодчий, а не мясник. — Тело у тебя слишком худое.

— Худое да мое, — встала.

— Плохо обладать спортивным талантом и не иметь над собой вождей с кнутом, — сказал Киллер.

— Говори, только без гугни, — сказал Армян. Вообще был такой, поглянется ему кто, до петухов просидит, парится пойдет с ним в бане, Стения ответила ему веселым, но строгим взглядом, никакого уважения к женщине.

— Боит мернем, ай кез бан, им арев, ты первая! Ты кто, я тебя не знаю! Кореш ваш слил нашу хату нью-йоркским бродягам, мы их всех к родителям отправили с Бэби, что он хотел, трое со стволами, в домофон увидел, ачк анеци. — Стальные, выпуклые с черным ободком глаза Шаха уперлись в мастера спорта. — Обзовись, от кого приблудилась?

— Мернем джанид, Киллер, все хорошо, она со мной, глухс тарар, — земляки обнялись, Стения отправилась в ванну приводить себя в порядок, еще не так били, бывало, кровь на лоб. — Рассказывай, мы вообще тебя искали! Жалко, что Изяслав так бесславно умер, но от твоей руки, давай выпьем, к сожалению, этот не удался, — армянин кивнул на испорченный шашлык, — нет открытой тяги! — Он поскреб рукой жесткую, как проволока, давно небритую щетину, поведал Сержанту про итальянца в баре «Бон Джорно», тоже Дон, сколько их тут вообще, этих донов.

— Мэ ар месмис, — удивился Шах, я не понимаю, — Петя раздвоился что ли? — Хэлис гули, сердце есть так же и в руке, это ладонь.

— Шани чириме, — вместо «цавет танем» Ара из вежливости тоже перешел на грузинский. — Кто-то из них не Вор!

— Примерно так, да, — сказал Шах, на Кавказе всегда три «да» на одно «нет», — тогда так, я сам полечу туда, позвони? Пусть нас встретит грузин, я с Ребенком. «Боже, — Стения слушала разговор из ванной, — теперь муж малолетки Киллер! Кто бы мог подумать…» — Он под пытками признается, есть ли у него на самому деле звание ВорА!

— В ваших способностях я не сомневаюсь и не разрешил бы проливать воровскую кровь, только не Вор тот Петя! Просто ликвидируй, я пойду в СИЗО найду этого, и Узбека жалко, он теперь в Москве, убьют его (как в воду смотрел), ты тоже считаешь, он Петра зарезал?

— Меня там не было, я никак не считаю, брат мой, может, он… Все равно! У нас тут свои дела. Пить надо меньше! Гаихаре!

— Надо, — земляки прикончили три бутылки французского коньяка, длинна дружбы измеряется градусом алкоголя, Стения поняла другое,
Интуиция дала чёткий сигнал тревоги, если так пойдет дальше, стоять им всем у той же стенки  рядом с Шахом ноздря к ноздре, как дети в школе на линейке.

— Рвоту убери, — молча сказала она себе, — полицейским следы оставить хочешь, начнут отрабатывать нашу версию, а такое мясо все равно не жалко! — Как и у Армяна, напряжение последних дней, особенно последних часов этого трудного дня давало о себе знать, тело настойчиво требовало тайм-аут,  задушенного ею американца было почему-то не жалко, интуитивно доделала последний штрих этого кровавого сюжета, появился Шах, следовательно тот вояка должен был уплыть навсегда, принесла его в жертву, как колбаску порезать на бутерброд, Бог ее принял, вражеский солдат был во всем не надёжен.

— Киллер прожил жизнь трудно, но не зря, — сказал ей на ухо шепотом Армян, — канарейкой под протокол петь не будет, ты бы с ним поласковее? — Она поняла, в Киллере сидит  бандит, анархист, бывший руководитель снайперского отряда, может, хочет назад, ночью Киллер жестко, но тепло овладел ей, так хорошо ей давно не было, ну, мужчина, она его простила, понять можно, если бы не всек ей, не лежал бы рядом, жрица войны и любви должна быть великодушной. Проследить его круг общения…

Конец седьмой главы