Подушка

Поcле защиты диплома Пал Палыч провёл больше двух месяцев на берегу Волги в тверском лесу. Это было непременным условием того, что его в очередной раз не призовут в армию. Наличие военной кафедры в вузе избавляло поступивших от действительной двухлетней службы – ради чего, собственно, он в этот вуз и пошёл и познал в течение шести семестров азы матчасти, тактической, огневой и строевой подготовки.

В итоге в июле и августе на учебных сборах Палыч пожил в десятиместной палатке на лоне природы, подержался за рычаги Т-55, свалил пару десятиметровых сосен при вождении, вручную отрыл пару танковых окопов и траншею для нужников, съел полста банок кильки в томате и пуд перловки, чтобы получить желанное офицерское звание (заочно) и спокойненько поехать себе по распределению из сияющей витринами столицы в морозную сумрачную Сибирь за длинным металлургическим рублём.

Но не тут-то было! Чтобы рассчитаться с Альма Матер(ью) «по полной» и сняться с прописки, надо было получить в обходном листе отметку из общежития за переданный Палычу и сданный кастелянше коечный скарб, а такое с налёта да с кондачка сразу и не решить, если не появляться в общаге столь продолжительное время.

В сентябре место его в комнате было уже занято розовощекими первокурсниками, следы потерянных вещей затоптаны чужими подошвами жестоко и беспринципно, со всей очаровательной дерзостью молодости, крикливой и неподсудной.

Палыч, кое-как насобирав по малознакомым старшекурсникам растащенные в его отсутствие постельные принадлежности в виде простыни, одеяла и матраса, лишнюю подушку для сдачи у сердобольных жильцов так и не выпросил. Кастелянша категорически от сунутого ей «трояка» отказалась, послав Палыча в направлении некоего «подушечного» магазина на Ленинском проспекте и снарядив его запиской с размерами «60х60см».

В магазине Палыч впервые узнал, что обыкновенная пухо-перьевая (а других и не было) подушка стоит 6 рублей 50 копеек и размеры её не «60х60см», а «70х70см». Дарить такую царскую вещь родному общежитию он не стал, сунул сбережённый червонец в карман и решил отправиться к троюродной бабке Марусе в Сокольники, надеясь на то, что она найдёт среди своих старых вещей подушку соответствующего размера и потёртости. А, может быть, и покормит заодно пюрешкой и своими котлетами, которые остались в памяти Палыча как нечто спасительное за всё время его студенчества в столице. Тем более, что есть уже сильно хотелось…

Завтра была пятница. Последний день, отпущенный ему женой для завершения расчётов с Москвой. Билеты на сибирский самолёт были взяты. Его ожидали в родном городке «чем раньше, тем лучше». Надо было в дорогу и двухлетнего сына собрать, и с родителями по-человечески попрощаться. Когда ещё потом увидеться придётся с любимой тёщей? Четыре тысячи километров – не шутка!

Баба Маруся на телефонный звонок не ответила. Оставалось надеяться на удачу, что она всё ещё на работе. А так как старушка работала диспетчером на Рижском вокзале по железнодорожному графику с 8 до 20 или с 20 до 8, то застать её дома можно было только около восьми вечера. Приходя с ночи, баба Маруся спала до обеда. И ничего во сне не слышала. Отдыхала. А уж ночью её было и вовсе не добудиться…

Жила она одиноко. Муж её, пьяница дед Федя, давно помер от цирроза печени. И осчастливленная этим обстоятельством женщина с наслаждением почивала в тихой однокомнатной квартире после трудов праведных, отсыпаясь за все свои (порушенные покойным мужем) молодые и прочие годы.

 Детьми они не обзавелись. Многочисленные родственники, пользуясь простотой старушки, часто останавливались у неё в своих провинциальных набегах на столичные магазины. А их подрастающие отпрыски (по очереди) не раз спроваживались к бабе Марусе на постой в качестве абитуриентов, поступающих в столичные вузы, чего в своё время и Пал Палыч не избежал, а, поступив, из Сокольников перекочевал в общежитие на Орджоникидзе, освободив место следующим претендентам на высшее образование.

Но связи с одинокой старушкой, как и все вскормленные бабой Марусей студенты, Палыч не терял. Мало ли... Такая столичная бабушка заезжему молодому человеку в Москве бывает иногда роднее далёкой матери!

В метро «Парк Культуры» вагон хлопнул дверьми прямо перед носом Пал Палыча, тот отступил на шаг и увидел, как из окна вагона машет рукой незнакомая девушка и показывает ему пальцем за спину. У мраморной колонны стоял яркий одинокий зонтик. Девушка успела жестами объяснить, что вернётся за ним, и чтобы Палыч пока позаботился о его сохранности. Как ей за три секунды удалось это совершить и добиться полного понимания, Пал Палыч не скоро сообразил.

Вагон уехал. Палыч взял зонтик в руки и стал ждать, не сходя с места…

Так бывает. Торопился человек, спешил, понимая, что нужно непременно куда-то успеть, а вдруг встал как вкопанный. А почему? А потому что кто-то выбил его из колеи, из окна вагона притормозил. И ладно бы несчастный случай произошёл, ребёнок бы поскользнулся, пьяный на рельсы упал, а тут зонтик…

Казалось бы, и чёрт с ним, с зонтиком! И с человеком за окном, собственно, то же самое! Палыч наверняка его больше никогда не увидит. Да и эта девушка Палыча точно уже забыла и, если и вернётся, то только по своему зонтику его и узнает. Кому он сам-то нужен? Никому в этой гостеприимной столице нашей родины. Москва о таких быстро забывает.

И ничего больше не произойдёт, мир не перевернётся, войны не будет, снег в метро не выпадет…

Так нет же! Стоит Палыч и ждёт. Хотя никому ничего не обещал. Но зонтик в руках покручивает, чтобы его среди людей заметнее было.

Почему? Вспомнил что-то? Или ждал всегда чего-то похожего?

Хотя девушка так себе, ничего примечательного… Ладно бы там глаза, коса, а он даже ни талии, ни ног её не видел. Рукой она чего-то там ему помахала из окна и улыбнулась, что ли… Нет, не помнит… Вроде блондинка… Или нет?

«В свой вагон вошла она. Улыбнулась из окна…» - пропел про себя неожиданно Пал Палыч. – «Поезд тронул, а я вслед лишь рукой помахал ей в ответ…»

И так себе напевал, злился и по сторонам поглядывал.

Люди на перроне толкали его из стороны в сторону. Рекомендовали отойти к стене, подальше от края. Станция была пересадочная, людная. Народ всё больше молодой, весёлый, шумный, из Парка Культуры возвращается, студенты, наверное. Сейчас, похоже, как третья пара кончилась в МИСиСе, в Горном, в «Кочегарке», у девчонок из «Текстиля», все в Парк Горького двинули.

 Парни в пивных постояли, в «Керамике» или в «Пльзени». По тройке кружек приняли… От всех суслом да креветками пахнет… А теперь в «Лиру» или в «Космос» на Тверскую спешат, коктейлями догоняться, музыку послушать. А там и танцы… И девчонки с ними, не отстают, вон какие резвые, зонтики по дороге теряют…

А что?.. Середина сентября. Погода хорошая. Занятия только начались. Забот никаких. Деньги, те, что из дома от родителей получили, есть ещё. Гуляй - не хочу!

Золотое время. Всё впереди. И везде успеть надо. Ишь, как торопятся…

А самое главное – толпой, все вместе. У них и поговорить есть о чём. И есть ещё с кем познакомиться. И о себе рассказать. И других послушать. Со всего Союза набежали, однако… И каждый про себя думает, что вот он, такой единственный, «самый лучший» из своего задрипанного городка в московский вуз поступил. Ну, теперь-то он этим москвичам нос утрёт, будьте уверены…

Палыч улыбнулся понимающе, но не позавидовал им. Теперь, если бы ему предложили повторить эти пять студенческих лет и пойти вновь на первый курс, он бы отказался. Честно, не кривя душой.

Ему, человеку уже взрослому, женатому да детному, возвращаться в общежитие с его порядками было бы тяжко: спать, когда другие рядом курят, храпят да пускают ветры; вставать, одеваться во вчерашнее, понюхав носки; выдавливать из тюбика зубной пасты «Лесной» остатки зеленоватой жижицы; поскальзываясь, бежать в ботиночках на трамвай по наледи к остановке; искать в кармане мелочь в три копейки и радоваться, что нашёл; и краснеть на экзамене, понимая, что ничего не понимаешь из того, что написано в этом проклятом билете по сопромату; и вновь и вновь стоять в стыдной очереди на смену белья (по расписанию), держа под мышкой свёрнутую пятнами внутрь простыню…

Нет. Никакие «Парки культуры» и «Марсы» потраченные Палычем нервы не компенсируют. Человеку в двадцать три года другого нужно. Любящей женщины, доброй и нежной. Крепкого сына с надутыми щёчками. Денежной, трудной, но благодарной работы. Ну, и – отдельного, своего жилья. С закрываемой ото всех прочной дверью, берегущей чистый домашний уют со своим унитазом, душем и стиральной машиной…

«Ох-х, как болит… А тут из-за какой-то сраной подушки, которая, собственно, и не нужна никому, придётся торчать ещё сутки незнамо, где…»

Пал Палыч так истомился в своём ожидании, что вспомнил, что не ел сегодня с утра, как сошёл с поезда и тут же погнал по институтским инстанциям: по одним, другим библиотекам, кафедрам, деканату, бухгалтериям, лабораториям, профкому, медпунктам и там и сям… комитету комсомола, в конце концов… А – зачем? Скажите, зачем этот Комитет был ему нужен? С учёта сняться? Чтобы опять на учёт встать? Взносы платить? А ради чего, простите? Кому?

«Да ради какой-то галочки в бумажке, без которой ты по жизни своей дальше в этом бюрократическом болоте двинуться не сможешь. И никем стать не сможешь. И все это понимают и тупо выполняют и с других требуют, теряя время и нервы… И чем это кончается, во что утыкается судьба будущего строителя коммунизма? В грязную подушку, провались она пропадом!» - морщился Палыч и тёр рукой самый верх живота под рёбрами, где начиналось знакомая ему пытка.

У него засосало внутри от голода. Именно засосало, будто кишки, превращаясь в пиявки, лишали крови его собственный желудок… Это ещё в лагерях, на сборах началось, когда доктор в госпитале посмотрел на рентгеновский снимок и спросил:

- Который вам годик, курсант?

- Двадцать четвёртый, товарищ майор, - бодро отвечал Палыч, икая от каши сернистого бария внутри желудка.

- Поздравляю! Нужно было очень постараться, чтобы язву двенадцатиперстной в таком возрасте заработать…

Прошло минут десять-пятнадцать. У Палыча часов не было (потерял в очередной раз), а потому он отсчитывал время по поездам. Седьмой поезд уже ушёл, взвыв, словно ненормальный, обдав его ветром с запахом палёной резины. Пахли все поезда одинаково. Считать их было легко. А, когда ждёшь, надо к чему-то привязывать время, так проще отслеживать его движение. И тем заметнее оно проходит, если часов на руке нет.

Когда-то преподаватель по ОУТ (организации умственного труда), товарищ Кукушкин, втирал им, первокурсникам, что для каждого время течёт по-разному. Что дело не в скорости, а в насыщенности его понятиями и впечатлениями, словно это компот из сухофруктов.

Время располагается не снаружи, а внутри: в темпераменте людей, в их отношении к жизни и к действиям, которые они производят, к делу, которым они занимаются. В образе, который они этому делу задают. В значимости этого дела.

И, если приближаться к чему-то постепенно, ничего не пропуская, отметая лишнее, последовательно, по какому-то принятому тобой плану (привычному только твоему темпераменту), то любую задачу можно решить в полсчёта. Главное – знать, где добыть информацию. А там уж посредством правильно подобранных текстов, формул и элементарного анализа сделать нужное открытие проще простого. И, как конечный результат, - получить стипендию или… Нобелевку, в конце концов!

Со слов Кукушкина получалось, что во всех институтах только этому и учат: как ставить перед собой задачу, где искать источники знаний и каким образом их применять в деле, за которое тебе обещали дать денег.

«Всё лежит на поверхности. Человечество накопило огромный опыт. Тайны в мире давно закончились, - убеждал Кукушкин. – Инженер – всего лишь ручной привод к агрегату. Пока. Скоро и его заменят роботы. Но машина без него покуда не раскрутиться. Инженер один знает, в какую сторону её крутить! Учитесь, и бог вам подаст!»

Ещё два поезда отчалили в свою очередь от перрона…

Палыча посетило нежданное волнение. Ему было ясно, что что-то где-то с этой девушкой уже случилось, произошла неприятность, которая не отпускает её сюда, к своему зонтику.

А может быть она Палычу просто не поверила? Не внушил он ей доверия как честный человек. Почему? Потому что на перроне больше никого не было, и ей пришлось обратиться именно к нему? А потом уже поняла, что ошиблась? Даже пожалела, что обратила его, жулика, внимание на этот зонтик. А так стоял бы и стоял он себе у стенки…

«Да, да! Именно так! Ишь, ты, чего придумала! Да кому она нужна, это твоя палка с тряпочкой?..»

«Как же кишки болят!..»

Ещё один поезд умчался мимо…

«Или купила его недавно, как в Москву приехала. Или у подружки взяла в общежитии на время, потому что дождь обещали, а прическу жалко было намочить? Конечно… Теперь придётся ей такой же покупать. А деньги мамины наперечёт. Проблему себе заработала…»

И ещё один поезд хлопнул дверьми и последовал прочь…

«Ну, вот о чём эти первокурсницы думают? Это ведь Москва, а не какой-нибудь там Льгов или Липецк! Там и метро-то нет. Негде там зонтики терять. В автобусе или трамвае любой подскажет: эй, девушка, зонтик забыли! А тут столица, блин…
Нет, не так… Она на «Кропоткинской» не вышла, доехала до «Библиотеки имени Ленина», а там в переходах заблудилась. Плачет где-нибудь стоит, глупенькая…
Нет. Жалко девчонку, надо подождать ещё…»

Палыч, поморщившись от боли в животе, вспомнил о котлетках бабы Маруси и даже тихонько простонал. На него покосились две девушки, стоящие рядом.

- Вам плохо, молодой человек? – спросила одна из них, изобразив на курносом лице явное сочувствие.

- Господи, какая вам разница? – огрызнулся Палыч и отвернулся.
Девчонки, пожав плечами, вошли в открывшиеся двери вагона и уехали.

Палыч присел на корточки у стены, поджав руки с зонтиком к животу. В таком положении боль переносить было легче. Ему даже показалось, что она вот-вот пройдёт, и он сможет добраться до спасительных Сокольников вовремя. Но всё решилось другим, необычным образом…

Девушка подошла к нему сама и нагнулась над ним. Нет, не та, что забыла зонтик. Другая, но очень на неё похожая.

- Вы пьяны? – спросила она, широко открыв удивлённые глаза. – Зачем вы здесь? Вам помочь?

Именно эти глаза Палыч про себя и отметил, сразу опустив голову. Палычу было уже всё равно, как она выглядит. Он слушал только её голос. Этому голосу хотелось верить.

- Живот болит, - ответил Палыч, едва взглянув на её ноги. – Мне в Сокольники надо. Бабка там у меня.

- Хорошо, - ответили ему. – Вас проводить?

- Проводите… Пожалуйста… Не пил я…

- Я верю, - спокойно ответила незнакомка. – А, может, скорую лучше вызвать?

- Как вы её вызовете? Откуда она тут возьмётся?.. И… Идите вы лучше!.. Я сам как-нибудь…

Пал Палыч пробовал встать, но боль возвратила его в прежнее положение.

Девушка промолчала, но не отошла от него. Выпрямилась и чуть пристукнула каблучком, чтобы показать, что никуда не уйдёт.

Когда подошёл поезд, она силой помогла ему подняться, взяв за руку и зачем-то спросила:

- Это ваш зонтик?

- Нет, не мой, - честно ответил Палыч.

Но она всё равно подобрала зонтик свободной рукой и с помощью него, молча, отстранила людей, двинувшихся к дверям вагона, в сторону.

Люди посторонились, дав им пройти.

В вагоне она попросила кого-то уступить «больному» место, а сама не села рядом, стояла, держась за поручень, нависнув над ним, и осторожно, всю дорогу до Сокольников пыталась заглянуть Палычу в лицо, готовая, казалось, остановить поезд в любую секунду, когда Палычу станет хуже. А Палыч, проникнувшись к ней каким-то детским доверием, пытался не показать, как ему на самом деле плохо, чтобы не напугать вдруг свою спасительницу, и пробовал сосредоточиться на чём-то отвлечённом, лишь бы освободиться от нахлынувшего на него стыда и мерзкого ощущения собственной беспомощности.

Трость зонтика издевательски торчала у него перед носом между его и её коленями. Люди в полном вагоне, слава богу, не обращали на них внимания…

Выйдя со станции на Сокольническую площадь, она не отпустила его руку, которую поддерживала, пока они поднимались по лестницам к выходу.

Начал накрапывать дождь. Девушка открыла зонтик у них над головами и спросила:

- Долго идти? – спросила она. – Вы покажете дорогу?

Пал Палыч кивнул головой и медленно начал переступать ногами в сторону Песочного переулка.

Перед поворотом к нему Палыч спросил: который час?

- Не знаю, - ответила девушка. – Это важно?

- Да.

- Думаю, около восьми вечера.

- Надо позвонить. Мы не позвонили от метро. Я всегда звонил от метро. Её может не быть дома.

- У вас нет ключа?

- Нет.

Девушка задумалась на ходу на какие-то секунды, посмотрела на дождь по сторонам зонта и решила:

- Это не поменяет дела. Возвратимся – только время потеряем… Соседей бабушки вы знаете?

- Знаю. Лизочку, юродивую с первого этажа. Она никуда не выходит.

- Вот и прекрасно! Подождём у неё.

- Подождём… - покорно согласился Палыч, послушно переставляя ноги.

Голод вёл его на угол переулка к древнему хлебному магазину, к булочной, куда его пацаном ещё посылала баба Маруся и откуда всё гуще доносился запах плюшек, румяных, витых, перекрученных в растрескавшееся пропечённое сердце, блестящих тем аппетитным ярко карминным лаком московской глазури, что вызывает изобилие тягучей слюны только своим видом, знакомым с детства, и повторяет его вкус – счастливого, ненасытного желания вцепиться в край каждой зубами и жевать, жевать, проглатывая куски белой мякоти…

- Куда вы меня тянете? В булошную? – удивилась девушка.

- Как вы сказали? Вы – москвичка? – удивился Палыч. – Да. Именно – в булошную. Мне надо чего-то съесть. Плюшек… Две… Нет три… И молока в треугольном пакете. Тоже два… Я покажу. Тут – совсем рядом.

- У вас гастрит или язва? – спросила девушка и, не дождавшись ответа, облегчённо вздохнула. – Я-то подумала с сердцем что-то… А вас просто покормить надо… Сейчас сделаем. Деньги у вас есть?

Пал Палыч вынул из кармана червонец.

На рубль они взяли три плюшки, а в соседнем гастрономе - две пирамидки молока. Девушка острыми зубами оторвала уголок у пакета и передала его Палычу, когда они вошли под козырёк подъезда какого-то дома. Она свернула зонт и встала напротив, когда Палыч покорно присел на лавочку и начал медленно жевать, запивая молоком спасительную манну небесную, свалившуюся ему на голову из метро в образе этой девушки. И чёрт его знает, доехал бы он сюда, не будь её рядом.

Но говорить он пока не мог. Он жевал, глотал и чувствовал, как боль отпускает свою хватку, и пиявки кишок вместо дикой крови с желудочной кислотой насасываются молоком с хлебом, детским покоем и невыразимой благодарностью к своему хозяину, позаботившемуся о себе с помощью чужих рук и головы. Да-да, вот этой кудрявой от дождя головы, которая изображает на своём веснушчатом лице толику счастья: что ей удалось в своей короткой девичьей жизни спасти уже одного человека. И она любуется спасённым, появившимся на свет, как будто сама его и создала только сейчас, словно роженица - ребёнка.

А когда Палыч отошёл немного от боли и заговорил, и рассказал о себе всё, вплоть до жены, сына, самолёта, обходного листа и подушки, она рассмеялась и призналась, что живёт тут рядом, на Старослободской, и готова обменять одну из своих подушек на зонтик, потому что он ей очень понравился…

- Правда ведь? И зачем вам женский зонтик? Домой же вы его не повезёте? Тем более – в Сибирь…

Позже оказалось, что до Старослободской идти ближе,чем до Шумкина, и котлетки девушка печёт не хуже бабушки Маруси, и мама у неё работает по железнодорожному графику с восьми вечера до восьми утра на том же Рижском вокзале…

В пятницу утром кастелянша с безразличием приняла у Пал Палыча подушку и поставила подпись за себя и за коменданта общежития по причине его временного отсутствия на рабочем месте. Палыча это вполне устроило.
Обходной лист был сдан вовремя.

На оставшиеся деньги в «Детском мире» Палыч купил сыну сборную модель самолёта «ТУ-134», а в «Софии» - флакон духов «Сигнатюр» для жены. Когда они ещё в Москве побывают – неизвестно…

В поезде он вынул из портфеля пирамидку с молоком и плюшку с готовыми котлетами (из кулинарии на Старослободской) и начал неторопливо жевать, поглядывая на убегающие огни столичных домов. Мысленно он прощался с ними. Как и со всем, что тут после него оставалось…