Память, вплетённая в бронзу

 Лена нашла его в груде осенней листвы у старого дуба в парке. Браслет был невзрачный, почти уродливый: тусклая бронза, потёртая до гладкости в некоторых местах, с непонятными, стёршимися от времени насечками. Он лежал, свернувшись мёртвой змейкой, и что-то в нём заставило её не пройти мимо, а наклониться и подобрать. Холодный металл словно прилип к пальцам.
 Первая ночь началась с запаха дыма и соли. Она не поняла, что это сон. Она была там: в теле, чьё каждое движение она ощущала, но не контролировала. Пальцы, грубые и покрытые морщинами, плели сеть. В ушах звенел пронзительный крик чаек и рокот прибоя. Сердце сжимала знакомая, но не её тоска — по мужу, ушедшему в море три луны назад. Лена проснулась на рассвете с солёным вкусом на губах и песком под ногтями, которого там не было.
 На следующую ночь её бросило в жар. Она задыхалась в тяжёлом платье, а в ушах стоял гул большого зала, запах воска и пота. Перед ней на столе лежала тетрадь с нотными знаками, а её собственные — нет, не её — пальцы бежали по клавишам клавесина. В груди бушевала ярость и обида: «Они слушают, но не слышат. Никто не слышит». Она проснулась от собственного стонущего вздоха, и ещё час её пальцы непроизвольно перебирали воображаемые клавиши.
 Сны приходили каждый раз, как только она касалась на ночь холодного металла браслета. Она перестала его снимать.
 Она была мальчишкой-учеником в душной кузнице, чувствуя восторг от точного удара молота по раскалённому железу. Была уставшей женщиной в поле, с болью в спине и тихой песенкой для ребёнка у груди. Была солдатом, чувствуя ледяной ужас перед атакой и тёплое братство плеча товарища.
 Сначала это было любопытно. Потом — навязчиво. Потом — необходимо. Реальность поблёкла, стала плоской и пресной. Зачем делать скучный отчёт в офисе, когда можно за ночь пережить любовь на палубе корабля, уплывающего к неведомым островам? Зачем слушать подруг, когда в памяти жили голоса тех, кто звал её «мамой», «сестрой», «возлюбленной» столетия назад?
 Она стала засыпать днём, пренебрегая работой, лишь бы погрузиться в калейдоскоп чужих судеб. Её собственная жизнь трещала по швам. Но её это не волновало. Ведь у неё теперь была не одна жизнь, а десятки. Она была всем. И ничем.
 Перелом наступил в ночь, когда она увидела, как делают браслет.
 Она была юным литейщиком с печальными глазами. Перед ним сидела старая женщина, жрица или знахарка. Её голос звучал, как шелест сухих листьев: «Каждая жизнь оставляет след в мире. Боль, радость, тоска — они не исчезают. Их можно собрать, вплести в металл. Этот браслет — не украшение. Это сосуд. Тот, кто наденет его, даст покой этим неприкаянным душам. Он проживёт их память, станет для них последним пристанищем».
 И Лена, в теле литейщика, поняла весь ужас. Она не вспоминала свои прошлые жизни. Она была губкой, впитывающей чужую, не упокоенную боль. Она не находила себя — она теряла, растворяясь в толпе чужих «я». Браслет не открывал ей тайны её души. Он использовал её, как чистый лист, чтобы дописать незаконченные истории других.
 Она проснулась с ледяным ужасом. Сердце колотилось, как птица в клетке. Сорвав браслет с запястья, она хотела швырнуть его в стену. Но остановилась.
 Утренний свет упал на потёртую бронзу. И ей показалось, что в тишине комнаты звучит эхо: шум прибоя, аккорд клавесина, стук молота, детский смех. Не её. Но теперь навсегда часть её.
 Лена не выбросила браслет. Она положила его в маленькую деревянную шкатулку и убрала на верхнюю полку шкафа. Иногда, по ночам, ей всё ещё снились обрывки: запах дыма, ощущение ветра в лицо. Но это были уже просто сны. Её собственные.
 Она медленно возвращалась в свою жизнь, в свою единственную и такую хрупкую реальность. И иногда, стоя в парке у того же дуба, она смотрела на морщинистую кору дерева и думала, что жизнь, как и браслет, — это просто сосуд. И важно не то, сколько чужих историй ты в себя вместишь, а то, сумеешь ли прожить, прочувствовать и отпустить свою собственную. Единственную и драгоценную.