Гемсунда и Териса

Один достойный человек, прозванный в народе Сказителем за свое умение рассказывать необычайные истории, провел в странствиях долгие годы. Почтенным старцем вернулся он на родину. Соотечественники уважали его за добрый нрав, но больше всего они любили слушать его удивительные истории, коих он знал бессчетное число и мог рассказывать без устали от восхода до заката солнца.

Как-то раз Сказитель проходил через горы Бирюзовой выси, где у прохладного источника встретил девушек с кувшинами, полными свежей и вкусной воды. Мучимый жаждой, старец попросил у них испить воды. Девушки исполнили просьбу старца, а в награду за свою отзывчивость потребовали, чтобы он рассказал им какую-нибудь историю, которая могла бы их повеселить и порадовать.

Истинное благоразумие проявил Сказитель, не стал вступать с девушками в спор, а сказал им такие слова:

Всё бы тешиться вам,
юным красавицам,
ласковым ветром овеянным
в жаркий день с Эчан-реки.
Чего не достает вам,
судьбой не обиженным,
живущим свободными
от тяжких трудов?
Каждой из вас да в мужья
красавца благородного
я желал бы найти без хлопот.
Ну, да видно, у каждой из вас
свой возлюбленный есть,
хоть та и скрывает в сердце 
светлый образ его.
Расскажу вам, юные ветреницы,
притчу старинную,
что в странствиях долгих слыхал.
Вы же, терпеливо слушайте
песню дивную, а затем
наградите меня за старание.

Где-то далеко-далеко, за этими горами, говорят, есть страна под названием Кашьюс. Много дивных песен сложено о ней, ибо истинно блажен тот край: всякий, попавший туда, обретает богатство и славу.

Прекрасна страна Кашьюс,
в семь рядов гор заключенная.
На вершине каждой горы
снежное облако отдыхает важно.
Стерегут те вершины
синегрудые птицы,
стерегут они тропы в страну Кашьюс
от врагов завистливых
стран чужедальних.

Прекрасна страна Кашьюс…
Скакуну быстроногому,
солнце на хвосте несущему,
не обскакать ее за семь дней.
Соколу быстрокрылому,
стремительно летящему,
не облететь ее за семь вечерних зорь.

Боги страну возлюбили:
в изобилии, в счастье живет там народ.
Солнце свой ход замедляет,
три дня не гаснет небесный свод.
Стада молочных кобылиц наводнили луга,
от обилия цветов воздух сладок, как мед.
Люди статные все в том краю,
нет больных и уродов средь них.
Речи мудрые все говорят
и в труде неустанном проводят свой век.

Жил в той стране некий царевич по имени Гемсунда. На западе и на востоке, на севере и на юге стяжал он себе славу не столько своими деяниями, сколько красотой своей и тем гордился безмерно. Придворные поэты, один лучше другого, воспевали его стать и обличье, и песни о несравненном Гемсунде были у всех на устах:

Прекрасен юноша,
как снежная вершина —
так бел его открытый лик.
Его глаза, что тайные озера
в тиши лесов, к которым ходят
звери пить живую влагу.
Его размах бровей сравнится
лишь с размахом крыльев
высокогорного орла,
границы мира стерегущего
с заоблачных высот.
Его точеный нос, что водопад,
упрямо устремляющийся вниз.
Сверкает белизна его зубов:
лишь распахнет пурпурные уста —
раскрыл сандаловый ларец
сокровища морских глубин:
здесь жемчуга отборные
смущают взор девиц…
Так юноша прекрасен.
О, Гемсунда!..

Много девушек знатных и благородных стремилось завоевать сердце несравненного, да только Гемсунда желал взять себе в жены ту из них, которая красотой своей смогла бы затмить его, как свет солнца затмевает полную луну.

Раз весной гулял Гемсунда со своими друзьями и придворными поэтами в горах: любовались они природой и цветами дикого миндаля, о чем и слагали стихи. А надо сказать, что в умении слагать стихи превзойти царевича не мог даже лучший придворный поэт.

Так шумной гурьбой бродили они пока не увидели персиковую рощу: решили расположиться там, чтобы предаться веселью за винными чашами, но вдруг услышали какие-то голоса. В роще стояла беседка дивной работы: словно не из камня, не из дерева, а из нежного облака. На большом дереве перед беседкой висели качели; и везде — и в беседке и на качелях — резвились девушки, одна краше другой, подобные цветам жасмина или ярким звездам в безоблачном ночном небе. И среди всех блистала своими несравненными чертами и формами гибкого стана — одна. Была она подобна первому лучу восходящего солнца, держалась средь красавиц особо, как бы возвышаясь над всеми в своем величии.

Все юноши застыли в растерянности при виде такой чудесной картины — и девушки и цветы соперничали друг перед  другом в своей красоте и нежности, а Гемсунда лишь бросил взгляд на самую несравненную и чуть не лишился чувств; возжелал он обладать ею — так пришлась она ему по сердцу. Послал он дружков узнать имя прелестницы. Назвалась она Терисой, и воспел тогда Гемсунда ее красоту:

Прекрасна девушка,
как утренний туман,
как не раскрывшийся бутон,
как звездный путь Вселенной…
Кожа ее белее лепестков печальной сливы,
стекает сладкая роса
с ее поверхности упругой.
Округлость ее бедер мне напоминает
двойной диск солнца,
жаром обдающий;
ее возвышенность грудей —
возвышенность холмов зеленых,
где в изобилии кормится табун
молочных кобылиц.
Линии изящных рук и ног
совершенством восхищают —
их вырезал небесный мастер,
за работу дорого не взяв.
Живот округлый — плод соблазна,
он к насыщенью чувств мужских влечет;
лицо же манит прелестью девичьей,
и рот — бутон полураскрытый розы —
к поцелуям призывает...
Так девушка прекрасна!
О, Териса!..

С того мгновения, как увидел Гемсунда Терису, лишился он покоя и, чтобы склонить ее на свою сторону, стал уговаривать такими речами:

Возлюби, красавица, сокола,
стремительно летящего,
в бою отважного!
Белее серебра оперенье сокола,
два прозрачных янтаря —
глаза неустрашимого…
Возлюби, красавица, его полет!

Возлюби, красавица, скакуна резвого,
неудержимого в беге —
нет в быстроте ему равного:
буйный обгоняет ветер, золотое солнце
на хвосте несет, гордо шею изогнув.
Два огненных рубина — глаза неукротимого.
Возлюби, красавица, его благородную стать!

Возлюби, красавица, юношу
крепкого станом, ловкого в речах,
лицом прекрасного.
Нет равного ему во всех мирах
ни в подвигах, ни в деяниях
во славу богам!
Он врага обращает на путь истины,
нуждающихся осыпает дарами щедрой рукой.
Бамбук в новолуние — стан юноши светлого;
белый шелк платья тонкого
семи рядами жемчуга ясного опоясан.
Ноги красного дерева точеного
золотыми шнурами увиты троекратно;
сандалии из мягчайшей кожи,
усыпанные самоцветами,
украшают его величавую поступь.
Глаза — два черных брильянта,
смотрят призывно, полные любви.
С гладких волос поток
душистого масла струится.
Две яшмы — уста крепкогрудого…
Возлюби, красавица, его славную песнь!

Терисе, видно, юноша тоже пришелся по душе. Открылась она ему, сказав, что она сама и все ее подруги — небожительницы, а, чтобы выйти ей замуж за простого смертного, нужно получить благословение великой матери-Солнца — Теры, только тогда Териса сможет надолго остаться среди людей. Но царевича еще ждут впереди испытания: только искренностью своих намерений доказав свою беспредельную любовь, он навсегда обретет ту, которую возжелал; но ежели он хоть в чем-то упрекнет свою возлюбленную, тотчас распрощается с ней — без промедления вознесется она в свою небесную обитель.

Но любовь, как известно, слепа. Гемсунда решил настоять на своем. С богатыми дарами пошел он в храм поклониться Великой матери и испросить у нее благословения. Напрасно пытались отговорить его друзья от этой неразумной затеи, говоря, что прекрасных девушек не счесть в благословенной земле Кашьюс. Три дня и три ночи обращался Гемсунда к матери-Солнцу с такой мольбой:

Слава Солнцу — матери орлов!
Слава Тере — матери весны!
Златоликая, твой живительный пламень
без любви погаснет.
Все птицы, все звери и все люди
совета просят у тебя в делах любовных.
Отдай мне дочь твою, прекрасную Терису!
Пусть войдет она в мои покои,
как входит жена к мужу.
У ног ее я расстелю богатые ковры,
в узорах ярких, небывалых, 
чтоб услаждали взор и радовали душу.
Одену в тонкий шелк и золотых
подвесок надарю без счета…
Как дерево весной пусть наряжается она
и умащается сандалом ароматным
каждый день.

Так неустанно молился благородный Гемсунда с любовным жаром в сердце. И тогда снизошла к нему Тера и ответствовала:

О, Гемсунад! Полюбил Терису?
Как бы не пришлось жалеть…
Ведь Териса дочь моя — Небесная!
Знай, упреки не для девушки,
вошедшей в дом, Гемсунда, твой…
Но так и быть, я вас благословляю,
но дай мне слово верное свое,
что дочь мою ты упрекать не станешь,
какой бы не пришлось ее поступок
тебе узнать и спрашивать с нее
не будешь ты за это!

В страстном, ликующем порыве Гемсунда провозгласил:

Клянусь священной высью гор
и царским боевым конем;
клянусь волшебной птицей счастья —
Териса станет мне женой!
Как лотос белый или алый
кладут с благоговеньем
в лаковый ларец,
как притирания для услады
в златую чашу бережно ссыпают,
как пояс яшмовый,
что только в праздник надевают,
как нитку жемчуга кладут
на бархат для смотрин,
как ветку нежную мимозы
обдувает ветер,
так я любимую подругу
буду неизменно нежить!

Счастливый Гемсунда и его друзья возвратились в персиковую рощу, где устроили веселый пир для всех небожительниц: они угощались вином, плясали и пели красивые песни.
Небожительницы подружки, глядя, как юная Териса отплясывает для них прощальный танец, подпевали ей с легкой грустью:

Танцуй, девушка, танцуй!
Пусть бубен звенит сегодня…
Воспоем красу невесты,
сестрицы нашей — Терисы - Небесной!
Воспоем красоту жениха,
братца нашего — Гемсунды-царевича!
Поднесем им вина игристого,
как закатный сполох рубинового. 
Поднесем им вина медвяного,
чей пьянящий настой играет
переливами рассветного золота.
Уронила сестрица бокал,
заалел передник парчовый.
Как пошла сестрица плясать,
ножку стройную в браслетах закидывать,
припевать своему другу милому:

- Нареченный мой, возлюбленный,
что так смотришь ты очами захмелевшими?
Видно, красота моя девичья, юная
в голову твою хмельную ударила?
Не обожгись, Гемсунда, прелестью девичьей,
не клади ладони в не угасшую золу;
не срывай цветка со стебля молодого;
что не должно тебе принадлежать —
не добивайся!
Разве любовь выменивают
на жемчуга, на  каменья алые?
Разве любовь послушается —
полюби меня, несравненная!
Я любить хочу гордости не высушивая,
я любить хочу не глотая слез!
Ты же, юноша неразумный,
возлюбить захотел заоблачную!
Так люби ее сколько хватит сил...
Но настанет срок возвращения,
отдалится она к своей матери!

Гемсунда, захмелев от изрядно выпитого вина и от любовного томления, вторил девичьему хору:

Что поешь ты, девушка, бойко пляшущая?
На тебя смотрю в упоении
и глазам своим не могу сказать:
- Вот я полон весь ее образом,
хватит вам смотреть, ненасытные!
Танцуй, девушка, танцуй, славная,
ножку стройную в браслетах закидывай!
Утоли мою жажду плодами спелыми,
сочный персик в руке твоей
дай прикусить.
Стань моею, милая девушка,
потешь любовными ласками.
Пусть осыплет нас вишня белая
лепестками душистой свежести.
Мы вдвоем в саду с милой спрячемся,
средь цветущих кущ узнаем любовь.

Отшумел веселый пир. И вот, настал тот долгожданный миг, когда истомившийся юноша, пылко обнимая свою возлюбленную, ввел ее в свою опочивальню, при этом Гемсунда не скупился на слова, ибо в красноречии с ним мало кто решился бы тягаться.
Итак, он молвил:

Войди, невеста под полог шелковый,
где насладиться сможешь ты красой любимого
и прелесть показать свою.
Вот сложены к твоим ногам:
парчовый, жаром пышущий халат,
меха, в которых волосинка каждая
отмечена чистейшим серебром.
Вот — неисчислимое каменьев подношенье
в оправах дорогих и без оправ.
Здесь камень-Царь, прозрачный аметист,
алмазы, ослепительно сверкая,
в подвесках радугу бросают на чело;
рубинов яркий хоровод,
из бирюзы браслеты для запястий,
нагрудник яшмовый — любуйся
сколько пожелает душа и сердце!
А вот сосуды для питья
и ароматных масел,
вот золотые кубки и ковши.
Как тонок их узор,
какое благородство их формы придают
камням и перламутру —
старались ювелиры-мастера в угоду
невесте несравненной!
Не отвергай их труд, любимая!
Любовь мою не отвергай!

Так, старательно осыпая Терису дорогими дарами, Гемсунда стремился заслужить ее благосклонное внимание и привести в покорность, но Териса только вздохнула и произнесла в глубокой печали:

Прекрасен камень, коль солнца луч
высвечивает грани равномерно.
Но что во тьме тот камень? - тоже мрак…
Цветок живой — вот истинное наслаждение!
Все гармонично в нем и хрупко и сильно!
Во тьме сокрытый, он благоухает
и путь указывает мотылькам в ночи.
Любимый, я тоскую по живому,
по утреннему дуновению ветра с гор!

Гемсунда готов был предупредить любой каприз возлюбленной, поэтому незамедлительно отдал Терисе в безраздельное владение свой дивный сад, равного которому нельзя было сыскать ни в пределах, ни за пределами чудесной страны.

Любимая, вот сад тебе в усладу!
Он лучше всех садов заоблачной страны.
Здесь мирт и кедр, и кипарис высокий,
душистая лаванда и жасмин!
Сандал с алоэ дружбу водят здесь,
магнолия и персик круглый год цветут.

И вот, настал тот миг, когда влюбленные испили из источника любовной страсти. Я же из скромности умолчу о подробностях заветной ночи, ибо каждый своим чередом пригубит чашу сладостного нектара и познает сколь огромна радость близкого общения.

Так что же наш герой? Он убаюкан лаской и усыплен речами прелестной Терисы: одурманенный впал в забвение, а когда очнулся, то увидел, что ложе пусто и холодно, а на подушке в изголовье тонкий луч луны. Как говориться:

Два попугая в дивном оперении
в ветвях глицинии крылом к крылу.
Две бабочки, от радуги упавшие,
в цветочной чашечке крылом к крылу.
Гемсунда лишь павлином одиноким,
с призывным кличем метался по дворцу:
искал подругу в золотых покоях
и от отчаяния рвал на себе одежды.
В его очах-кувшинках копилась влага
и тонкой нитью серебра катилась по щеке.
Сбежала юная Териса, оставив
остывать в ночи супружеское ложе!
Напрасный труд в покоях
тень ловить немую…
Тот сад волшебный знает лишь,
где можно отыскать следы
ее прелестных ножек.

Гемсунда в сад вошел украдкой:
нежный абрикос раскрыл свои бутоны
и мотыльков ночных
сзывал в пыльце купаться.
И слива, заломив изящно ветви,
несмело распускала скромные бутоны.
Гемсунда ветку обломив миндаля,
покусывая свежий цвет,
шел как бы в полусне.
И вдруг свирели стон пленил округу,
и гулкий барабана звук
вослед восторженно-упруго
подхватил мотив, и вот,
весь сад уже, казалось, переполнен:
здесь юношей и девушек толпа
привольно ходит словно на гулянье;
и все танцуют, шутят нараспев,
и пьют нектар из позлащенных кубков.
Рассеянно Гемсунда в круг вошел
танцовщиц молодых,
все ищет взглядом
нежный лотос ароматный.
Он глух к призывным звукам,
слеп к пленительным движеньям.
И вдруг затрепетало сердце —
он узнал на ложе из нарциссов
свою небесную жену.

Териса, захмелев от сладкого вина,
клонилась на колени девы незнакомой;
а дева та, в кругу пирующих подруг,
под сенью сказочной камелии полулежала.
Признать танцовщицу не трудно было в ней,
и прелестью лишь с майскою луной
она могла сравниться.
Ее рукой прочь, небрежно
был отброшен бубен с белой кожей;
сквозь тонкий белоснежный шелк
светились бедра, круто изогнувшись,
и ног изящных выпуклость дразнила;
две груди — два бутона лилий водяных,
так нежно при дыхании трепетали,
и ясное лицо светилось
детским счастьем.
Но, то прекрасное лицо
застывшей было маской.
От юной девы холодом тянуло
и вкург нее покрылся инеем нарцисс.
Танцовщица красивым гребнем костяным
вычесывала из густых волос Терисы
камелий лепестки и веткой абрикоса
отмахивалась от назойливых подруг.

Но близко утро, сад пустеет.
Готовые проснуться птицы,
в молчаливых кущах
перекликаются несмело. 
И вот, кричит петух,
приход зари лучистой возвещая.
Гемсунда, облачившись
в красные одежды,
со скорбным видом в покоях восседая,
Терису юную к себе призвал.

Не передать словами, сколь велика была печаль Гемсунды, ведь упрямая девушка, оставив ложе с возлюбленным, предпочла гулять в саду в обществе сомнительных девиц. Что  теперь станут говорить в округе злые языки? Мол, не смог Гемсунда с девицей совладать. Какой позор перед друзьями; вот потешаться славно будет двор. Но гнев сдержав, Гемсунда выговаривал жене:

Любимая, я спрашивать не смею;
я видел девушку прекрасную с тобой…
С танцовщицами водишь ты знакомство,
но сердце жжет неотвратимый стыд!

Но для Терисы словно непонятны переживания мужа — у небожительниц неписаный закон, поэтому она ответила :

Мой муж всевластный,
напрасно не страдай,
ведь каждый раз весной цветут сады.
За добродетель боги воздают сполна.
И ты когда-нибудь узнаешь
с кем была я в эту ночь.

И вот:

Семь дней прошло…
Териса со своим супругом
была нежна, любезна, весела;
внимала ласковым речам его
и поцелуями на поцелуи отвечала.
Но вот Гемсунда стал в тревоге замечать,
что грусти тихой снова Териса предается,
и в ночь восьмую, напоив вином супруга,
Небесная тайком оставила дворец.
Очнувшись от хмельного сна,
Гемсунда вновь на поиски пустился,
в душе супругу грозно укорял.

Он в сад вошел под ветви мандарина.
Жасмин отцвел, заснежив
благоухающий ковер лаванды.
Гемсунда в страхе ножны золотые,
рукою влажной обхватив,
в тоске безмерной к озеру подходит.

И что же?
Здесь веселый пир в разгаре.
На гуслях музыканты струны все порвали
и лопнула у барабанов кожа,
но сладости и вина не кончились пока,
и молодежь веселью беззаботно предавалась.
Двенадцать девушек
в серебряных тончайших покрывалах
собирали на пруду цветущий лотос
и носили к беседке, спрятанной
в ветвях плакучих ив.
В беседке той Гемсунда без труда
нашел свою супругу.
За праздничным столом она делила чашу
с седым почтенным незнакомцем.
Но вот, устав от шумного веселья,
Териса задремала, как бы невзначай,
и тихо к старцу на руки упала.

Она лежала в объятьях старца,
словно солнце на закате тонуло
в пучине белых облаков.
Туманом голубым мерцая,
стелилась борода его
и прикрывала хрупкий стан Терисы.
Черты лица его были тонки и строги,
и холод веял от прозрачного чела.
В одеждах белых, безупречно чистых,
казалось он светился, освещая всё вокруг,
и старцем уж назвать его
никто бы не решился.

Териса безмятежно на  его руке спала:
то мнилось — нежная магнолия
прильнула к слитку серебра.
Он холоден был словно лед,
она же — горяча.
Вокруг него заиндевели розы
и съежилась трава, застыв от ледяной росы.
Вокруг нее благоухал алоэ
и томно к ней клонился белый гиацинт.
Но между ними  не было разлада
как между солнцем и облаком седым.

Гемсунда прочь от озера стремится,
глотая слезы бродит до зари.
Но во дворец вернувшись неутешным
и, знаками печали обрядив свой стан,
призвал к себе Терису.

Гемсунда в отчаянии. О, бедное сердце влюбленного юноши, задетое обидой! Он мог еще сдержаться, когда Териса развлекалась в кругу танцовщиц… Но, с мужем ложе не деля, в объятья пасть к другому!.. Великий стыд! Но и на сей раз Гемсунда пробует образумить жену:

Любимая, я спрашивать не смею,
я видел старца светлого с тобой…
Прекрасен старец был и благороден с виду,
но сердце жжет неотвратимый стыд.

Но что поделаешь с упрямицей? Она твердит одно:

Мой муж всевластный,
не мучайся обидой!
На смену холоду приходит
благодатное тепло.
Все птицы возвращаются
к родным гнездовьям,
и ты когда-нибудь узнаешь
с кем была я в эту ночь.

После этого она его так нежно поцеловала, что холодность Гемсунды растаяла, подобно тому, как красный воск плавится от жара зажженного фитиля. У молодых опять все чинно и ладно.

Проходят дни спокойно, безмятежно.
Териса с верным мужем весела;
забыл Гемсунда горькую обиду —
возможно ли сердиться,
глядя на красу?
Ведь от немой покорности
и камень размягчится.
Жена охотно угождает мужу,
спешит любую прихоть исполнять;
и любит он ее как в первый день весны,
но думы о ее причудах
все еще тревожат по ночам
его мятежный разум.
 
И вновь Териса мужа подпоила,
спешит укрыться в чаще сказочного сада.
Но пламенный Гемсунда за женой
неслышной тенью по пятам крадется.

Гемсунда в сад проник тайком —
здесь что-то происходит!
Цветут деревья все, красуясь в серебре.
И тонким ароматом опьяненный сад
волнует сердце юноши хмельного.

Что же видит? Праздничную сходку.
Младые девушки небесной красоты,
подобные апсарам дивнобедрым,
беспечно веселятся, пьют нектар
и услаждают взор чудесной пляской,
и слух ласкают песнями любви.
И средь беспечных дев, блистая станом,
на ложе из цветочных лепестков
Териса восседала, как богиня,
а рядом юноша ей чашу подавал.

Прекрасен юноша был, телом бел и крепок.
Лицо его лучилось ясным взором,
прозрачно губы улыбались, чуть с укором.
Но сед был юноша; серебряные пряди
широки лоб холодный обвивали.
Тот юноша, дугою выгнув грудь, в
одеждах безупречно чистых и красивых
сиял божественно в ночи,
а крепкая рука его в богатых украшеньях
сжимала тонкий стан Терисы молодой.

Не описать душевных мук Гемсунды. Увы, - злосчастный! Видно, у небожительниц неписаный закон. Мне, право, жалко мужа-неудачника. Когда жена с другими ложе делит, воистину, — взметнется пламя ревности в мужчине. Гемсунда в отчаянье… Как наказать жену? Но разве в праве он судьей ей быть? Воззвал он к светлым духам:

О, белая птица, кричащая над водой;
волна изумрудная, к ногам припадающая;
ты, бесконечная синева, этот мир
тысячекратно отражающая!
Разве не клялся я вами в тот день,
когда Терису женой назвал?
Разве обет не давал молчать,
вас призывая в немые свидетели?
Алая роза, красный песок,
облако нежное, золотое —
вот имена девушки той,
для которой бутон я сорвал
души моей, увядшей моей.
Ныне горько плачу я.
Разве не в праве я спросить:
Ответь, Териса, кто тот муж, с кем
чашу делишь ты на ложе из цветов?

Териса с ложа поднялась в сиянии огненном и с тонкою улыбкой возвестила:

О, Гемсунда, непобедимый слон,
ярый бык, олень быстроногий!
Этими именами тебя зову,
как достойно царского сына.
Но тебя упреждала мать,
упреждала Тера — великое Солнце!
Я — Небесная, дочь синевы;
имя мне — Заря-девушка.

Заря-девушка утром блеклая,
точно розы бутон не раскрывшийся.
В золотой колеснице выезжаю,
возвещаю весь мир о приходе,
о приходе лучезарной Теры.
Теры — матери орлов небесных,
Теры — матери цветов весенних,
Теры — всеблагодающей!

Заря-девушка вечером алая:
будто вино доброе расплескалось
через край бокала рубинового,
будто пляшет юная красавица,
провожая на покой друга милого.

О, Гемсунда, напрасны упреки!
Слез попусту из-за меня не лей.
Старца видел в саду ты — отца-Месяца,
моего отца поднебесного.
Девушку с бубном, станом белую —
то сестра моя — Луна  ясная.
Ну, а юноша, светлый образом,
то мой муж — новый Месяц заоблачный.

Отцвела акация, отцвел жасмин.
Весенних зорь миновала пора.
Прощай, Гемсунда, не вспоминай
свою девушку, утром рожденную,
свою девушку вечером умирающую!..

Так Сказитель закончил свою притчу и, обведя улыбчивым взглядом грустные лица девушек, вымолвил:

Эй, мои юные проказницы!
Что приумолкли вдруг?
Не щебечет дружных пташек круг…
Хороша ли песнь моя во многом необычная?
Хорош ли умелец, сложивший ее?
Долог путь мой, трудна дорога дальняя,
но последнее слово хочу я сказать.
Пусть никто из вас юных, любовь узнавших,
не потеряет возлюбленных во веки веков!
Пусть разлуки и ревности зерна черные
в ваши светлые души не падут тайком.
Пусть всесильная жажда согласия и доверия
утолится справедливостью во веки веков!

Благодарные девушки одарили старца богатыми подношениями и восславили его умение и красноречие.


… декабрь 1976 г.