Лестница, забывшая шаги

…Пересеченье параллельных линий —
двух наших жизней — не отыщет взгляд.

— 11 декабря 1936 года

Ужасно редки стали наши встречи!
Забыла лестница твои шаги…
И всё острее грань противоречий:
— Мы не друзья уже… но не враги.

Прошу: не исчезай на «слишком» долго,
пусть не растёт в общении стена,
не повторяй слова о чувстве долга,
что не всегда свободна и вольна.

Минует срок — и грудь тоской заполнит,
и память, словно плёнка из кассет
(изжёванная временем), не вспомнит
о той любви, которой больше нет.

Виски покроет серебристый иней…
А если плёнку отмотать назад?
Пересеченье параллельных линий —
двух наших жизней — не отыщет взгляд.

Я потерялся средь минут бегущих,
и этот бег давно необратим:
ведь каждый день похож на предыдущий
с тех пор, как мы с тобой не говорим.

Чрезмерно редки стали наши встречи!
Забыла лестница твои шаги.
И время, к сожалению, не лечит, —
лишь кожа помнит теплоту руки.

24.08.2011

Пролог

Впервые я услышал это имя, когда искал рифму.

Бывает: слова уходят, а тени остаются. В тот вечер искал рифму к слову «тени». Перебирал: «лени», «мигрени», «ступени»… Ничего. А потом выплыло — «пенни». Мелкая британская монета, которая никогда не была в моем кошельке, но вдруг стала центром стихотворения.

Потом — рифма к слову «молитв». И снова пришло издалека — «грустит». Безличное, протяжное, как ветер в пустыне.

Я еще не знал, что эти две рифмы сведут меня с человеком, отрекшимся от престола.

Дальше — поиск. Простое любопытство: что за пенни, почему король без короны? Я провалился в ноябрь 1936-го. В историю про мужчину, который посмотрел на женщину и сказал: всё остальное — пыль.

Так родилось первое четверостишие. Тогда была высокая температура, за сорок, но где-то между бредом и ясностью сложилось:

Тридцать девять и пять… От жары расплавляются тени,
Но про дождь на берберском Создатель не слышит молитв,
И за каплю воды мне не жалко последнего пенни,
На котором король, не носивший короны, грустит.

В тот же вечер, чтобы сбить жар, включил клип. «Desert Rose». Женщина-водитель в черной маске ведет серебристый Jaguar через пустыню Мохаве. Стинг сидит рядом, засыпает. Ему снится сон — он поет в ночном клубе. А потом кадр, который врезается: Стинг просыпается, а женщины рядом нет. Только дорога. Только пустота на пассажирском сиденье.

Я подумал тогда: это же про то же самое. Про исчезновение. Про шаги, которые забыла лестница. Про руки, которые хранят пульсацию, хотя держать уже некого.

«Desert Rose» — стинговская роза, проросшая сквозь асфальт Лас-Вегаса. Моя «Берберская роза», проросшая сквозь бронзу старого пенни. Оказалось, роз бывает много. Но шипы у них одни.


11 декабря 1936 года Эдуард VIII отрекся от престола. Ради женщины. За 325 дней правления успели отчеканить пробную партию монет с его профилем — без короны. Бронзовое пенни, на котором король остался просто человеком.

Бронза не умеет лгать — только хранить. Проведешь пальцем — холод и шероховатость. Как по коже, когда уже не согреть. Титулы уходят, а лицо остается. На меди, навсегда.

Иногда думаю о том гравере. Знал ли он, что режет последний портрет? Дрожала ли рука? Или просто работал — и только потом, когда мир взорвался скандалом, понял, что держал в руках нечто большее, чем металл?


Часть первая
Лестница

В старом доме была лестница. Дерево, стертое тысячами ног до гладкости старой кожи, хранило всех. Но однажды перестало хранить Её. Не потому что стерлось: шаги исчезли. Тишина въелась в ступени глубже, чем звук.

Августовским вечером, при свете лампы без абажура — голом, резком, аптечном — я выводил эти строки. Грифель крошился, оставляя серую пыль на пальцах. В доме пахло столярным клеем: прежний хозяин был переплетчиком, и запах въелся в стены навсегда — как память въедается в поры.

В тот вечер я понял, что не могу вспомнить звук её шагов. Только скрип ступенек — второй снизу, четвертой сверху. Лестница забыла. И я вместе с ней.

Человек — единственное существо, которое строит лестницы, чтобы по ним уходили. И единственное, которое потом стоит внизу и слушает тишину.


Часть вторая
Другая лестница

У них тоже была лестница. Мраморная, широкая, во дворце Форт Бельведер. По ней она поднималась впервые в 1931-м — на званый ужин, куда её пригласила его любовница. Ирония, достойная греческих трагиков.

Представьте эту женщину. Она идет по мраморным ступеням, зная: здесь всё дышит чужим величием. Подошвы туфель скользят по гладкому камню. Ладони влажные. Сердце колотится где-то в горле. А она — просто американка с сомнительной репутацией, дважды побывавшая замужем.

Она нахамила ему при первой встрече. Сказала, что ждала от принца Уэльского слов «пооригинальнее». Слово повисло в воздухе — и назад не заберешь. А он запомнил. Потому что никто никогда не дерзил наследнику империи. Все смотрели снизу вверх. А эта женщина посмотрела прямо. В глаза. И он увидел там что-то своё — может быть, ту же тоску по простому человеческому теплу.

В этом взгляде было то, что потом назовут гранью противоречий: когда двое уже не друзья, потому что любовь захватывает, как армия захватывает крепость. Но и не враги, потому что врагам не пишут писем в три часа ночи.

Ужасно редки стали наши встречи.
Забыла лестница твои шаги.
И всё острее грань противоречий —
мы не друзья уже, но не враги.

Они стали тем, что между. Зыбкой полосой, которая с каждым днем становилась острее. Как линия на песке, которую волны смывают, но она появляется снова. Определенность можно пережить, оплакать. А это «между» длится годами. Любовь всегда располагается в между. Между «уже» и «еще». Она не терпит определенности.

Но они решились.

Год выбора

20 января 1936 года умер Георг V. Эдуард стал королем. И мир раскололся.

Он нарушал протокол с первого дня. Наблюдал за провозглашением манифеста из окна — рядом с Уоллис, которая всё еще носила фамилию другого. Вел себя так, будто корона — не клетка, а просто обруч. Но он знал: это не так. Знал каждую минуту.

Она исчезала. Уезжала к мужу, возвращалась, снова исчезала. Каждый раз он просил: не исчезай надолго. Каждый раз она обещала. И исчезала снова.

Прошу, не исчезай на «слишком» долго,
пусть не растет в общении стена.

Он умолял не повторять слова о чувстве долга. Знал: она не свободна. Муж, прошлое, сплетни — невидимые цепи. Они въедаются в кожу, оставляют ссадины, но их не видно под одеждой.

Не повторяй слова о чувстве долга,
что не всегда свободна и вольна.

Свобода — всегда иллюзия. Мы выбираем не между свободой и несвободой, а между разными видами цепей.

Премьер-министр Болдуин поставил ультиматум: или корона, или любовь. Церковь напомнила: король — глава англиканской церкви, а она запрещает брак с разведенными. Газеты запестрели: «Долой американскую проститутку!».

3 декабря 1936 года она уехала во Францию. Спасаться. Я думаю о ней в поезде: щекой к холодному стеклу, в котором мелькают огни, руки на коленях сцеплены в замок — костяшки белые.

Он остался один. На лестнице.


Часть третья
Точка невозврата

10 декабря 1936 года он подписал отречение. Говорят, перед тем как взять ручку, Эдуард коснулся короны — просто провел пальцем по бархату и камням. Секунду подержал руку на ней. А потом убрал.

На следующий день он сказал в микрофон: «Я не могу нести тяжесть королевских обязанностей и одновременно исполнять свой долг перед женщиной, которую люблю». Он выбрал не трон, а возможность быть просто человеком.

Уоллис, услышав это в парижском отеле, разбила фарфоровую вазу и разрыдалась. Она не просила его жертвовать. Пыталась отказаться от развода — он пригрозил самоубийством.

Сначала — неверие. Потом — ужас. Потом — благодарность, от которой хочется кричать. Потом — снова ужас, потому что теперь они оба пропали. Осколки вазы на полу. Она собирает их, порезав пальцы, и капли крови остаются на белом фарфоре.

Она всю оставшуюся жизнь будет носить клеймо «той самой женщины». Он выбрал сам. Но виноватой сделают её.

Я потерялся средь минут бегущих,
и этот бег давно необратим.

С этого дня он потерялся среди минут бегущих. Перестал быть королем. Стал просто мужчиной, который любит женщину.

Параллельные линии пересеклись — и разошлись навсегда, но уже под другим углом.


Часть четвертая
Геометрия невозможного

В школе учат: параллельные линии не пересекаются. Аксиома.

Пересеченье параллельных линий —
двух наших жизней — не отыщет взгляд.

Я думал тогда о нас с ней. О том, как две жизни, которые должны были идти рядом, не пересекаясь, однажды сошлись — и разошлись. Я не знал тогда, что эти строки лягут на чужую судьбу так точно, будто писаны про неё.

Что, если параллельные линии пересекаются — просто в другой геометрии? Что, если Евклид был прав только для мертвых, а для живых — своя математика?

Они были двумя такими линиями. Их встреча была невозможна. Поэтому — настоящая. Потому что настоящая любовь всегда ломает схемы.

А если пленку отмотать назад?
Пересеченье параллельных линий —
двух наших жизней — не отыщет взгляд.

3 июня 1937 года они поженились в замке Шато-де-Канде. На ней было платье от Mainbocher и шляпа вместо тиары. Королевская семья не дала фату. Она так и не получила обращения «Её Королевское Высочество» — это ранило его до самой смерти сильнее, чем потеря трона.

Тридцать пять лет изгнания. Она создала для него дом. В Париже, на Багамах, снова в Париже — везде она умудрялась делать так, чтобы он чувствовал себя не изгнанником, а просто любимым. Любовь превращает изгнание в дом.

Виски покроет серебристый иней…

Тишина

У них не было детей. В её бумагах потом нашли записи — короткие, горькие. О том, как прижимаешь руки к животу — там, где мог бы расти ребенок, — и ничего не чувствуешь. Только пульс. Только тишину.

Минует срок, и грудь тоской заполнит,
и память, словно пленка из кассет
(изжеванная временем), не вспомнит
о той любви, которой больше нет.

28 мая 1972 года Эдуард умер. Рак гортани. Тот, кто говорил слова любви на весь мир, под конец не мог говорить вообще. Только держал за руку.

Уоллис сидела рядом. Чувствовала, как пульс уходит из его пальцев — сначала частый, потом редкий, потом — ничего. Только её рука, сжимающая его руку.

Когда его хоронили во Фрогморе, она положила ему в ладонь маленькую фотографию — их совместный снимок 1937 года.

И время, к сожалению, не лечит…

Время не лечит. Оно заменяет острую боль фантомной — той, от которой просыпаешься в три часа ночи и тянешь руку на другую половину кровати, находя только холод простыни.

Я знаю это. Может быть, мы все просыпаемся по ночам.


Часть пятая
Память кожи

Когда я думаю об их молчании — о том, как она прижимала руки к животу, а он терял голос, — я вспоминаю: тело хранит то, что разум уже забыл.

Не лестница, забывшая шаги. Не горечь. Общее — память кожи.

Разум забывает. Он стирает даты, имена, лица. Сердце тоже забывает: тоска притупляется. Но кожа помнит. У кожи своя правда.

Кожа помнит температуру другой кожи — тридцать шесть и шесть. Давление. Тот миллиметровый зазор между телами, когда они еще не соприкасаются, но уже чувствуют друг друга. Трепет, бегущий мурашками от пальцев к плечу. Тело не обманывается словами. Оно хранит каждое прикосновение. Каждую пульсацию. Каждую потерю.

Чрезмерно редки стали наши встречи!
Забыла лестница твои шаги.
И время, к сожалению, не лечит, —
…лишь кожа помнит теплоту руки.

В их истории — фотография, которую она четырнадцать лет держала под подушкой. Не в альбоме — под подушкой. Ближе к коже. Чтобы щека касалась бумаги — и сквозь наволочку, сквозь годы — касалась его.

Четырнадцать лет её щека касалась бумаги, на которой был запечатлен тот день. Кожа помнила то, что разум уже путал.

Безумие? Да. Но в этом безумии — вся правда о нас. Мы готовы хранить фотографию под подушкой, потому что кожа не отпускает.


Часть шестая
Берберская роза

В Марракеше есть стена. Старая, глиняная, вся в трещинах — как лицо, пережившее много зим. И в этих трещинах растут розы — берберские, мелкие, живые. Они пробиваются там, где невозможно ничего. Где нет почвы, нет надежды.

Я видел эту стену в ноябре, когда тени плавятся от жары. Протянул руку и коснулся лепестка. Он был теплым — нагретым солнцем, чуть бархатистым. Под пальцами — нежность. А вокруг — раскаленный камень, пыль. И еще я слышал, как ветер шелестит лепестками, будто шепчет: «Мы здесь». А запах — тонкий, почти призрачный — напоминал: жизнь пробивается даже сквозь трещины.

Любовь Эдуарда и Уоллис была такой розой. Она проросла сквозь протокол, предрассудки, изгнание. Там, где по всем законам не могло вырасти ничего. Проросла — и цвела тридцать пять лет. А потом засохла. Потому что всё живое засыхает. Но корни остались. В земле Фрогмора. В металле бронзового пенни. И в коже — той, что помнит тепло.

…И за каплю воды мне не жалко последнего пенни,
На котором король, не носивший короны, грустит.

Я тоже ищу капли забытой жизни в пыли чужих земель. И тоже готов отдать последнее за прикосновение к тому, что было. Этот король на монете грустит не о потерянной короне, а о том единственном, ради чего он её потерял.

О том, что остается, когда уже не остается ничего.


Заключение
То, что остается

Лестницы забывают шаги. Время перемалывает годы. Иней покрывает виски.

Но остается одно. То, ради чего стоит терять троны. То, ради чего стоит четырнадцать лет держать фотографию под подушкой.

Тепло руки. Которое кожа хранит всегда. Потому что у кожи своя память. Древняя. Неподвластная ни годам, ни забвению. Та, что остается, когда уже не остается ничего.

В этом ответ на вопрос «зачем?». Затем, чтобы однажды, через много лет — протянуть руку и почувствовать: она еще там. Пульсация не ушла. Кожа не обманывает.

Я пишу эти строки и думаю о своей лестнице. О шагах, которые она забыла. О женщине, которая ушла. Моя кожа всё еще помнит. Каждое прикосновение. Каждую минуту, когда мы были вместе.

И это — единственное, что имеет значение.

Потому что всё остальное — геометрия, которую придумали мертвые. А живые живут в другой математике. Где параллельные линии пересекаются. Где короли снимают короны. Где женщины хранят фотографии под подушками.

Где кожа помнит всегда.

Пересеченье параллельных линий…

В школе учат, что это невозможно. Школа ошибается. Пересеченье есть. Оно здесь — в точке, где бронза встречается с пальцами, где щека касается фотографии, где одна рука помнит тепло другой.

И когда моя лестница забудет мои шаги, я буду знать: где-то в мире есть бронзовая монета, на которой король без короны всё ещё хранит её имя. Потому что любовь — это геометрия, где кожа помнит всегда.

Фрогмор

Они похоронены рядом во Фрогморе. На плите — два имени. Без титулов. Без регалий.

Просто два имени.

Если провести пальцем по буквам — почувствуешь холод камня. Как от бронзового пенни с королем без короны. Металл и камень. Две поверхности, хранящие память.

И тепло руки. Которое кожа помнит всегда.


24.08.2011 – 12.11.2016 – 31.03.2025 – 14.02.2026
Москва — Марракеш — Фрогмор — Москва