Кино

Мы жили, как будто играли в кино,
где крупным планом брали не лица, а вёсны,
и хроника шла не в цветном, а в одном
только горестном свете. Всё просто —
тень, белизна, нарастающий стон,
смазанный жест, обведённый по контуру мелом.
Оператор курил, забивая в патрон
папиросы крупнозернистый пепел.
Мы путали текст, несли всякий вздор,
называли друг друга чужими именами,
и плёнка кончалась, и кто-то кричал: «Мотор!»,
но голос тонул за линялыми небесами.
Сценарий писался наспех — водой по стеклу,
по чёрному бархату — белым, без правки.
Я помню: в углу... да, в тёмном углу на полу
лежала твоя или чья-то льняная перчатка.
В ней не было пальцев. И не было, в сущности, нас —
двух теней, что склеили светом в монтажной.
Мы жили, как будто забыли про слово «сейчас»,
как будто играли в кино немом и винтажном.
И зритель ушёл до финала, унёс портсигар,
оставив в партере помятую малость програмку.
А мы, не успев разойтись, всё смотрели на номера
из оперы старой, где вместо нот — перебранка.
И голос за кадром, хрипя, объявлял: «Дубль два.
Всем выпить воды. Осветителю сдвинуть софиты».
Но мы уходили по рельсам, и лишь только январь
перематывал плёнку, где мы проходили транзитом.