Моя тень пахнет керосином

В прихожей, где вешалка горбится, словно вдова,
и зеркало выпило лица до самого дна,
я вижу: за мною плетется не плоть, а едва
заметная в сумерках, липкая, злая стена.
Она не покорна движенью костей и локтя,
она не желает вжиматься в изъеденный пол.
И если ты спросишь, по чью она душу когтя,
я просто придвину к окну покосившийся стол.

Припев
Моя тень пахнет керосином и старой бедой,
как фитиль, что забыли задуть в опустевшем порту.
Она пахнет лампадой, горящей под мутной водой,
и привкусом гари, застрявшим навечно во рту.
Это запах горючего, жаждущей искры обряд,
это почерк того, кто не в силах себя превозмочь.
За спиною не ангел — а горький, густой концентрат,
разливающий нефть в подступающую полночь.


В кофейне под вечер не смотрят в мою сторону, нет.
Там воздух пропитан ванилью и ложью живых.
Но стоит мне встать, как ломается призрачный свет,
и запах коптильни смыкает кольцо на чужих.
Тень тянется следом, тяжелая, будто шинель,
промокшая в Готторпском шлюзе сто лет назад.
Ей не интересна твоя молодая постель,
она — мой единственный, верный и черный фасад.


Не спичка, не солнце — лишь внутренний, сдавленный зной
заставляет её испаряться, пятная гранит.
Между миром вещей и моей безнадежной спиной
этот запах сивушный причастие тайно хранит.



Припев
Моя тень пахнет керосином и старой бедой,
как фитиль, что забыли задуть в опустевшем порту.
Она пахнет лампадой, горящей под мутной водой,
и привкусом гари, застрявшим навечно во рту.
Это запах горючего, жаждущей искры обряд,
это почерк того, кто не в силах себя превозмочь.
За спиною не ангел — а горький, густой концентрат,
разливающий нефть в подступающую полночь.


Там, где кончается берег и сохнет трава,
тень ложится на камни, черней, чем само забытьё.
И в ноздри бьет резкий, как истина, запах сырья.
Это просто моё. Это просто... моё.