Про валенки

Валенки починяю сижу. Зима уже перевалила за середину, а я вот только взялся. А то что же, всё чапал дуриком таким; на правом валенке дыра в носке, на левом пятка протёрлась. Старенькие валенки. Чиненные не единожды уж. Ладно, ещё подремонтю. Только вот беда: «Мартышка к старости слаба глазами стала...». Не вижу толком. И не то чтобы вовсе не вижу, а как-то расплывается всё, двоится. Но это тоже ничего. У рук бывало, знают руки, чего делают, тут и на ощупь можно. Шилом дырку — раз, в латке — два, крючок продел, нитку зацепил, вытащил, вот и стежочек, так потихоньку-помаленьку, не спеша. Куда спешить? Некуда.

Починяю валенки. Никого не трогаю, как говорится. Дома тепло, печки натоплены. Чаю горячего надулся, тепло и внутри, значит. Телевизор фоном, на малой громкости: «Бу-бу-бу... трамп, бу-бу-бу... путин, бу-бу-бу... ядерными ракетами, бу-бу-бу... украина, евросоюз, ах-ах-охти-ахти... в московском зоопарке панда родила! Ну гляньте, милота какая». Срочно, не вставая с дивана, переходим по QR-коду, голосуем, выбираем имя новорожденному... Всей страной, а как же, что ж ему некрещённому ходить?

А тут и боевичок какой американский покажут. Вражеский как бы вроде, да ничего, да ладно. Крошат там супер-пупер герои людей пачками, и русских в том числе, кровь мало из экрана не хлещет. Недавно «Рембу» какую-то крутили. Четвертую часть. Как он их с пулемёта... Один целую армию убил. Смотри, Саша, наслаждайся.

Не смотрю давно ничего такого. Валенки тачаю сижу. Где не прошьётся, там подклею. Тоже тут технология своя. Берёшь чулки ли, колготки капроновые старые, свиваешь в жгут, подпаливаешь на свечке. Капрон начинает плавиться и капать. Капли эти туда, под заплату. Прижимаешь. Готово, приклеилось. Ненадёжно, но быстрее. Стараюсь шить. Скоро, в марте уже, наверное, наст по утрам будет становиться. Хорошо по насту шагать. Как по асфальту. Не выдержу тоже другомя, вот в валенки-то и обуюсь, поковыляю куда-нибудь через поле к реке. Как, помнится, с братом в детстве ходили. Да, ходили мы со старшим братом в те девяностые годы по насту да потом по льду за реку силки на куропаток ставить. Брат там раньше где-то следы ихние усмотрел. Мне десять, ему пятнадцать. И ловили же! Нельзя сказать, что без мяса сидели, было из чего суп сварить, держали мы тогда семьёй и кур, и порося, и козы были. А так... Принесёшь домой — во, мамка, на вАрю! Гордые такие... Ну так и ощипывайте сами, это мать нам только и скажет. Обдерём кое-как.  Мяса-то там... Честно если и невкусно, жёстко и дичью отдаёт. НО! Сами добыли. Добытчики, блин.

А сам процесс был интересный. Вон там, говорит Лёха, я много следов видел, когда давеча на лыжах бродил. Ну. Идём в ближних кустах наламываем веточек небольших, сантиметров по двадцать пять. Их надо много. Кучу надо целую. Там, где предположительно следы были, начинаем с этих веток забор городить. Заборчик такой низенький. Тут всё от терпения зависит, работа кропотливая, нудная, а надо чем длиннее, тем лучше. Метров десять, пятнадцать желательно как минимум. Так. В изгороди этой, значит, периодически проходы небольшие следует оставлять, а в них уже покрепче в снег втыкается рогатка такая с петлёй, да и привязать ещё можно; корягу какую из кустов притащишь, так к ней. Где братан брал все эти способы, мне до сих пор неведомо. Отец нас ничему такому не учил, он и сам не умел скорей всего. Помор, с самого Белого моря, по молодости в это самое море ходил, рыбу тралил. Со стройотрядом каким-то в Судрому к нам занесло, ну и остался вот... А приходили ещё тогда, на излёте Советского Союза, журналы нам какие-то. Лёша выписывал. Что-то там «Юный натуралист», «Костёр», «Пионер»... Там, может, вычитывал, не знаю.

Вот вспоминаю, это по лету уже, пойдём, говорит, капканы на щуку делать.Капканы? — вопрошаю. На рыбу? Как так? Делаем. Расклёпывается на наковальне проволока стальная, потолще которая; небольшие отрезки, предварительно в форме крючьев выгнутые. Потом на наждаке выточить надобно сами жала, поострей да с противоходом, ну как крючки рыболовные, что-то там отверстия какие-то сверлились, пружина на сжатие цеплялась за них... Пружины от старой раскладушки в аккурат подходили. Каким-то макаром всё это взводилось, не помню я уж в точности, на наживку мелочь рыбную, пескаря там или ерша захудалого. Очень аккуратно, штука выходила убойная, как бы самому пальцы не пробило нафиг. На крепком, стальном опять же поводке вся эта приспособа привязывалась к длинному шесту, который в дно надо было воткнуть поглыбже. Озеро небольшое ещё было рядом по то время, таперича усохло ясень пень, вот мы на озере и промышляли. Тут лодка нужна. А по весне, в половодье, бывало лодку какую-нибудь старую, разбитую да дырявую льдом к берегу да и приторочит. Брат подберёт. Пошаманит над ней, поколдует. Где-то пеку раздобудет, гудрону; просмолит, дыры законопатит худо-бедно... Плывём. А нет лодки, брат плотик соорудит. Потом ещё на камазовской камере плавал. Но там уже в одиночку, я не вмещался. Я с берега руководил. И попадалась нам щука! А налим, шалюк, тот и на мясо тухлое брал, на сало даже. И порядком рыбы было. Это сейчас её поди вылови. Рыбу Лёха, ту, что не изжарили да не сварили, вялил, солил... Интересно ему было. Я-то не очень к таким делам охочий был. Я — с братом.

Так что ж я? Отвлёкся. Куропатки же. Они, птицы эти, в снегу ночуют. Подзакопаются в снег, сверху ещё позанесёт, настом возьмётся, тепло им там, в ямке. Оттает к полудню, оне и выбираются провиант себе, значится, искать. Пропитание. Другое дело, что наст иногда и неделю может не сдавать... Что ж, гибли...

Выберется куропатка из снега, а тут изгородь. Интересно же. И пойдёт, побредёт, сердешная, вдоль заборчика энтого. Глядь — проход, а в нём ещё семочки какие-нибудь рассыпаны, зёрнышки вкусные. Любопытно ей, еда здесь опять же, ну туда и сунется, курья башка, а там петля... Придём мы с братом вечером, после школы, значит, а она лежит, закоченела уж. Только лёгкий ветерок пёрышки перебирает. Тоскливо...

Одну зиму только мы этим занимались. Больше не стали.

А куропатки зимой белые-белые, как снег. И чистые, как снег.

Домой нам идти на закат. Рано солнышко зимой закатывается в наших пенатах. Встаёт поздно. Короток световой день. Закат зимой — вещь потрясающая. Я говорю не о банальной красоте, хотя таковая, безусловно, присутствует, красиво очень. Я про ощущения. Морозно. Ясное небо, без туч. В небе этом, ещё вполне даже светлом, мраморного оттенка, ни секундочки не ночном ещё, уже начинают появляться звёзды. Редкие сначала. Те, что поярче. Полярная — первая. Воздух густеет, становится осязаемым словно. Оглянешься на реку — не туман, нет, марево какое-то над рекой. Колышется, меняет очертания всего давно вроде бы знакомого. Пар изо рта тут же, моментально превращается в иней, оседает на шапке, бровях, ресницах. Небосклон у горизонта постепенно темнеет, вот полоса мрачного лилового, а уже по над лесом густая фиолетовая мгла. Туда, в мглу эту, медленно погружается не солнышко совсем, тревожный красный  карлик прощается с миром. Кажется, навсегда. Делается бесприютно, тревожно и одиноко бесконечно. Даже брат, шагающий чуть впереди, видится далёким, незнакомым, чужим. Вот оксюморон (кто его выдумал?) — «звенящая тишина». Не звенящая она здесь, вселенская. Остановишься, перестанет снег под ногами вздыхать и повизгивать, и всё — оглох. Звуки же, что изредка ворвутся вдруг: дерево ли с морозу треснет, как выстрелит кто, трасса километрах в трёх, машина по ней проухает, заблудившаяся растерянная ворона просвистит перьями в сторону деревни, звуки эти кажутся здесь нелепыми, не из этого мира, не нужными здесь и оттого пугающими.

А ещё кажется, что вот идёшь на закатное солнце, всё-таки сумевшее пролиться над сумрачным лесом узенькой алеющей, но увядающей почти сразу полоской, идёшь и будешь идти беспредельно долго, да и не придёшь никуда. Никуда и никогда. Потому как нет края. Нет конца.

Конечно, такие экзистенциальные мысли не приходили мне в голову тогда, в десятилетнем возрасте. Я просто чувствовал что-то детской своей душонкой. И вот длинные, размытые, плохо уже различимые тени сольются наконец с наступившими-таки сумерками. Алое угаснет насовсем. Медная луна будет позже, не сейчас. Но я и брат, слава Богу, уже дома. Мама, мама, это мы!

А наутро рассвет будет. Сперва слегка зарозовеет на востоке, и медленно, но неостановимо всё шире и выше будет эта розовая волна света. И удивительно и странно будет глядеть на розовый снег на крышах домов, на розовый дым из печных труб, на переливающиеся розовым сугробы вдоль дороги. На искрящийся иней, слетевший со вдруг вздрогнувших отчего-то берёз. Явится холодное, тёмно-янтарное солнце, и чем выше будет подниматься, тем ярче, светлее и теплее будет этот янтарь. Вернутся тени. И растворит солнце небо вокруг себя, а куда не дотянется, там необыкновенно заголубеет небо...

Ах ты, блин, Саша! Унёсся мыслями чёрт знает куда; шило себе в палец воткнул, да под ноготь же, дьявол ты запечный... Бегаю, махаю рукой, дую на палец. «У-у-у-уй-уй» — воплЮ. Боль-то адская. Но эта боль — телесная. Она проходит. Вот и угомонилась. Дёргает ещё, ноет, но терпимо уже. Обратно за работу сажусь. Телевизор фоном. Не меняет, гадюка, пластинки. «Песков прокомментировал... выражаем несогласие, американцы, урсула, взрывы, наши, не наши, мирные погибли... дети сиротами... спасатели МЧС котёнка с дерева сняли...» — нет конца, нет края.

Валенки починяю. Чуть-чуть уж совсем осталось. Чуть-чуть.

Петров.

/Судрома. д. Луневская.  14.02.2026/