Мои сны

Мои сны
Нечто вроде первобытной слизи.
Тягучая, янтарная пустота,
где плавают не образы,
а их оболочки —
пустые раковины на дне мёртвого моря.

Этот сон —
улитка без раковины,
ползущая по стеклу моего сознания,
оставляющая за собой
серебристый, фосфоресцирующий след
небытия.
Это горная зима внутри черепа,
где вместо снега — тишина,
упакованная в ледяные иглы.
Это звук капающей из крана воды,
отсчитывающий капли времени,
которые так и не соберутся в поток.
Это тиканье несправных часов
чьи стрелки завязли в мёде.

Во сне
меня часто охватывает
неистовое желание
спать.
Уснуть глубже.
Прорвать это тягучее дно
и рухнуть в настоящий сон,
как в колодец без дна.
Образы плывут мимо —
вялые, как медузы в тёплом течении.
Вот дорога, растянутая, как сумерки.
Вот голос, замедленный до гула пропеллера
под водой.
Они пытаются увлечь меня,
но я уже тону.
Засыпаю во сне.
Вижу сон внутри сна,
как в матрёшке,
где самая маленькая куколка —
это я,
крошечный, спящий эмбрион
в утробе спящего же гиганта.
И тогда начинается танец.
Или, вернее, его распад.
Мои ноги перестают слушаться.
Они становятся ватными,
потом жидкими,
как расплавленный воск.
Они диффундируют с асфальтом,
сливаются с землёй.
Растворяются.
Я пытаюсь идти,
но это уже не ходьба,
а медленное, мучительное перетекание.
Я падаю,
Как в замедленном кино.
Мои кости стучат по мостовой,
издавая глухой, бутылочный звук.

Вокруг — люди.
Бесчисленные.
Они смотрят на меня.
Их взгляд — странная алхимия
глумления и панического ужаса.
Они боятся меня —
этого существа, распадающегося на их глазах, —
и в то же время наслаждаются зрелищем.

Это ловушка.
Это закон.
Они не дают мне окончательно растечься,
впитаться в трещины,
стать частью пейзажа.
Их молчаливое, давящее ожидание
заставляет мои жидкие кости
снова собираться в подобие скелета.
Я поднимаюсь.
И снова пытаюсь бежать.
Мой бег — пародия на движение,
танец в патоке.
За мной накатывают волны
Слепящего, густого света.
Они бьют в спину,
сминают,
давят.
Они хотят меня расплющить,
сделать двухмерным,
как фотографию.
И когда силы окончательно покидают меня,
наступает безразличие.
А безразличие сменяется страхом.
И я утопаю.
Земля принимает меня,
как мать принимает уставшего ребёнка.
Надо мной смыкается восковое небо —
тусклое, тёплое,
как потолок в детской.
И склоняются лица.
Те же самые.
Улыбающиеся.
Их улыбки теперь кажутся не злыми,
а бесконечно печальными,
как улыбки стюардов на тонущем корабле.
И в этот момент —
в момент полного, окончательного погребения
под этим слоем воска и улыбок —
Я просыпаюсь.
Просыпаюсь — и сон не отпускает.
Он цепляется за меня
своими липкими щупальцами,
как глубоководный спрут.

Это приговор.
Надо вставать.
Надо одеваться.
Надо выходить.
Проживать день.
Проживать время —
этот суррогат вечности.
И всё это время во мне шумит фон
Снотворной силы.
Он обволакивает меня
мягкой, нежной ватой.
Он шепчет на ухо колыбельные миража.
Он делает каждый жест замедленным,
каждую мысль — вязкой.
И мне хочется спать.
Всегда.
В метро, за столом, на улице,
среди бела дня.

И вечером,
когда я возвращаюсь в свою клетку,
сбрасываю с себя шкуру дня,
я наконец могу позволить себе это.
Я падаю на кровать.
Не как человек,
а как мешок с костями.
И я засыпаю.
Снова погружаюсь в ту вязкую пустоту,
где улитка ползёт по стеклу,
где вода капля за каплей
отсчитывает вечность,
где я снова буду пытаться уснуть во сне,
чтобы найти там, в глубине,
хоть крупицу настоящего,
беспробудного
сна.