О Карлсоне с рогаткой-усталость от войны и надежда

Он жил на крыше, между дымом и зарёй,
Где ветер в проводах играет в струны,
Где город снизу кажется землёй чужой,
А облака — как белые фортуны.

Пузатый гений в майке полосатой,
С пропеллером, как маленький мотор,
Он был по паспорту… да чей там паспорт, к чёрту,
Он был по сути — крыши командор.

Когда над домом, рвя закат железом,
Проползли тени вражеских машин,
Он вдруг посерьёзнел, помолчал с прорезью
И вытянул свою рогатку, как аршин.

Из банки, где лежали огурцы,
Он вывел камни — гладкие, как речи,
И прицелился, как мальчик из пыльцы,
Но с глазом мастера больших столетних сеч.

И первый истребитель вспыхнул, как звезда,
Рассыпав крылья в искры над районом,
И небо ахнуло: «Так вот она — беда,
Его весёлый, страшный, точный шёпот слонов!»

А Карлсон только хмыкнул: «Ерунда… ерунда…»
И, щурясь, натянул резину шире.
Летела камушком его святая ерунда,
Чтоб зло распасться в пламени и пирре.

Над крышами кружились мелкий пепел, дым,
Сгибались трассы времени и страха,
И каждый выстрел был почти смешным,
Но самолёт летел в своё бах-бах-ха-ха.

На газете остывал солдатский хлеб,
Стекло рюмашки отсвечивало медью,
Он ел огурчик, смотрел в бурый небосклеп,
Как будто просто вечер после среды.

И город снизу жил, не зная ни о чём:
Внизу спешили троллейбусы, витрины,
А там, где полз бы чёрный вражий гром,
Висели дырки выжженной вершины.

Он — слишком толстый, чтобы быть героем с пьедестала,
Смешной, лукавый, лишний для афиш,
Но ночь запомнила, как небо дрожью встало,
Когда его рогатка защитила крыш.

И если вдруг пройдут над домом тени,
И ветер заново натянет чёрный гул,
Ты просто знай: на солнечной ступени
Сидит Карлсон — и он уже к бою натянул.

Пропеллер шуршит, как майский серый жук,
И камень в небо — тихая молитва:
Чтоб каждый дом, уставший от разлук,
Проснулся утром… без воя истребителя.

На крыше утро крошится, как мел,
С разбитых звёзд осыпавшихся россыпь.
Карлсон проснулся, простудиться не успел,
Сидит, курит, глядит в далёкий просвет.

Рогатка рядом, будто старый друг,
Но резина ослабла — не тянется к небу.
Он пальцем кружит по стеклу из-под слуг
Военных ночей, где дым стоял стенами.

Тринадцать лет грохочет этот гром,
Сменились дети, улицы, плакаты,
И даже тот, кто верил в первый гром,
Теперь лишь шепчет: «Господи, хватит…»

Усталость в городе живёт, как домовой,
Сидит в подъездах, кашляет в трамваях,
И каждый вечер кто-то шепчет: «Живой…
Но как же жить, когда сердца взлетают?»

А он на крыше — странный толстый страж,
Которого не звали на парады,
Но он считал по вспышкам небный стаж
И знал: у мира тоже есть награды.

Он видел, как мальчишка с серых плит
Пускал бумажный самолёт, а не железный,
И как девчонка надписью «Не убей» шептит
На школьной парте — робко, но любезно.

И вдруг заметил: в небе — ни огня,
Лишь птицы пишут крыльями просветы.
«Похоже, — хмыкнул он, — война звенит стремян,
Ей время уходить, ей место — где-то…»

Он разлил самогон по двум стеклам:
Себе и небу — «за то, что выжили».
И выпил только небо — в облаках
Расцвёл рассвет, как бинт на свежей выжженной.

Карлсон притушил окурок о гранит,
Отложил рогатку, словно старый миф,
И тихо, чтоб не слушал целый мир, шепнул:
«Пусть дальше дети стрелы клеят из стихов,
А не из гильз. Я больше не стрелок.
Я — просто толстый ангел над домами».

Пропеллер вздрогнул, но не полетел в виток —
Ему хотелось посидеть с людьми, не с небесами.
И город снизу выдохнул едва:
В окна вошла обычная трава,
И вместо сводок, карт и междометий
Вдруг зазвучал нормальный смех детей.

А он смеялся с ними — тихо, чуть хрипя,
И, глядя в небо, думал: «Жить нельзя без света.
Пусть будет мир… хотя бы для тебя,
Для тех, кто вырастет, не зная слова ‘ракета’».

И если утром ты услышишь шум,
Но не удар, а будто крылья рядом, —
То это Карлсон гонит прочь туман и дум,
Чтоб мир, измученный войной, вздохнул когда-то
И понял: можно жить без слова «бой»,
Когда над крышей только ветер — свой.