Зола из каната

Был конец августа, в поселении Аноара, на южном берегу архипелага Лаэтиния. Море здесь редко говорило громко, и даже отливы казались вежливыми. Сквозь редкие акации, корни которых цеплялись за прибрежные скалы, сползала жара. Дубленые пальмовые листья на хатах шевелились лениво, как если бы ветреная свобода требовала переговоров.
Старик, которого звали Дан-Муин, сшивал лодочные паруса у себя в тени, когда увидел, как прибрежная тропа зашевелилась под человеческой походкой. Он вздохнул — шаги чужих были здесь редки, и каждый неведомый приход значил что-то. Шаги не торопились, как будто человек знал, что не найдёт того, что ищет, но всё равно шёл к тому месту, где так долго ничего не менялось.
Человек, вышедший к берегу, был одет в одежду, странную для этих мест — серое покрывало на плечах без пуговиц, и большая тканевая сумка под мышкой. Богатым не выглядел, но и бедности в нём не было. Чужак — без возраста, небритый — остановился, не здороваясь, и сказал:
— Мне нужно оставить это здесь.
Он извлёк из сумки свёрток и развернул его на каменной плите, когда-то служившей алтарём горным богам. В свёртке оказалась толстая книга.
Я наблюдал за происходящим со второго этажа рыбацкого дома. Приехал сюда по делам — наладить поставки вяленой рыбы и закупить насекомых. Слышал уже, что в Аноаре обитает один одержимый — кажется, Дан-Муин и был им. Но чужака не знал.
Книга на алтаре... Она выглядела диковинно: не было видно ни корешка, ни сшивания. Цвет страниц — серый, похожий на пепел от сожжённого дерева. Я спустился вниз, подчиняясь инстинкту, который зовёт подойти поближе к огню, не веря в то, что горячо.
Чужак отошёл, и я дотронулся до книги. Она проявляла раздражение на прикосновение — как сухой порошок, как кожа змеи, привыкшей к одиночеству. Не было заголовка. Но главное было в другом. Я попробовал ее раскрыть — и между теми двумя обложками не осталось простого порядка. Страницы не следовали друг за другом. Любая попытка открыть наугад приводила к некоему эпизоду, которого уже не вспомнить даже через одну минуту.
На одной странице было нарисовано пастбище — не в том смысле, как пастбища выглядят, а в том смысле, как их помнят умершие коровы. На другой — геометрия, в которой треугольники имели не три угла, а столько, сколько ты можешь вообразить, пока не устанешь. На третьей — глаза зверя, глядящего в небо, без желания понять. Все изображения, и буквы тоже, были созданы не чернилами, а, казалось, цветом усталости.
— Что это? — спросил я.
— Это "Канат из золы", — ответил чужак.
— Канат?
— У ней были и другие имена. Один шаман звал её "Молчащий песок", другой — "Собеседник лилий". Я же решил остановиться на этом. Она привела меня в беспамятство семь месяцев назад.
И, как будто угадав мой вопрос, он начал рассказывать, выбирая слова, как путник выбирает дорогу по траектории дыма.
Будучи преподавателем в заброшенном университете Мабел-Рахи, он нашёл рукопись среди антисептиков, в помещении, где когда-то держали для слепых манускрипты. Эту книгу отпечатали, согласно расколотой печати, на чернилах засохшего века. Из тех, кто взял её в руки, никто не оставался самим собой. Не то чтобы она лишила людей самотождественности — скорее, она давала им почувствовать, сколько их на самом деле живёт внутри одного тела — целый совет, собрание отражений и незримых браков.
— Я пытался её изучить рационально, — сказал он. — Не вышло. Она не хочет объясняться. Это не книга. Это — форма памяти. Она не принадлежит ни одному разуму.
И потом он добавил:
— Она создает страницы сама. Пока смотришь, она дрожит, как вода, пока в неё смотрится птица. Переворачиваешь — и то, что было, уже не будет.
Я занёс книгу в дом. Дан-Муин молча наблюдал. Чужак не последовал за мной. Он сел на берегу, внимательно глядя на линию прибоя. Некоторое время я листал её, уже внутри. Попробовал записывать найденное на листке — цитатам не было конца и начала. Одна говорила: "По той же причине, по которой пепел не имеет узора, ты и не найдёшь смысла в рассказанном тобой снах".
Другая: "Нас не записали в книгу, потому что мы уже стали другими".
Ночью мне снились рынки, где весы скрипели от того, что измеряли не вес, а сожаления. Люди покупали минуты, чтобы говорить друг другу одну-единственную фразу. Лицо чужака было на каждом развороте.
На четвёртый день книга заговорила: не голосом, а ритмом с каким страницы стали сопротивляться. Два листа сцепились друг с другом и при моём усилии слились в узор. Я ощутил головокружение, почти как в детстве, когда слишком долго смотрел на лицо пламени в керосиновой лампе.
В тот вечер я спросил Дан-Муина:
— Ты знал, что книга делает с людьми?
Он пожал плечами:
— В этих местах никто не читает больше одного слова за ночь. Даже имена детей здесь коротки. Это берег забывания. Ты принёс к берегу вещь, которая хочет быть унесённой. Сам подумай: книга, которая меняется от взгляда — что она делает с тем, кто глядит на неё слишком пристально?
Я понял: книга не должна принадлежать человеку. Или человек должен быть другим. Созданным не из нужды, а из способности слышать, как вещи зовут друг друга.
Через месяц я ушёл из Аноары. Книгу оставил в храме. Положил на камень, за которым начиналась река («названия которой нет в умах рыб» — так записано на одной из страниц).
Говорят, на севере, в поселении Алемео, появился гадатель, читающий не руны, не звёзды, а пепел. Говорят, он бросает горстку пепла в ручей, и тот тут же собирается в слова, которые никто не учил, но все понимают. Там есть старуха, у которой внук перестал бояться смерти, как только увидел свою дату рождения в движении воды. Говорят, он не смеётся. Лишь кивает — будто что-то вспомнил.
Я больше не ищу книги. Всё, что нужно, она уже вложила в меня.
Но, когда открываю любую настоящую книгу — ту, которую можно закончить, — я вглядываюсь в последнюю страницу.
И убеждаюсь снова: конец — возможен.
И это утешает.